Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 20

За стойкой, привалившись к ней всем корпусом, сидел Саня и баюкал в ладонях кружку с кофе так, словно это была последняя кружка на свете. Выглядел он помято, волосы дыбом, спина выгнута вопросительным знаком. При виде меня он попытался выпрямиться, охнул и схватился за поясницу.

— Здорово, Мих, — просипел он. — Ох, спина… деревянная вся. Это разве дежурство было? Это пытка.

— Тебя вроде на стулья никто не гнал, — заметил я, вешая куртку. — Ты сам вызвался Ксюшу стеречь. Хамелеон-то прутья не прогрыз?

— Не прогрыз, — Саня насупился и отхлебнул кофе. — Сидит, зараза, зыркает. А я всю ночь на сдвинутых стульях кантовался, как сирота. Спина теперь колом. Вот и делай людям добро.

— Сам напросился в караульные, — я пожал плечами. — Силком тебя на пост никто не тащил.

Саня в ответ только страдальчески крякнул и сгорбился над кружкой.

Дверь стационара скрипнула, и в приёмную вышла Ксюша.

Спала она, судя по всему, неплохо, ни следа вчерашней измотанности, лицо посвежело, на щеках румянец. Шипучка сидела у неё на плече, сонно поводя кислотными жвалами, и весь вид этого мимика говорил, что ночь прошла спокойно.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Ксюша поймала на себе наши взгляды, поймала довольную Санину физиономию, порозовела до корней волос и тут же напустила на себя строгость. — Чего расселся? Кофе кому?

Саня многозначительно хмыкнул. Ксюша стрельнула в него таким взглядом, что хмык подавился на середине, и прошла за стойку, но румянец её не сходил, и было в нём что-то новое.

Старый диагност во мне привычно считал картинку, и одёрнул я себя не сразу. Девочка, на которую вчера ночью свалился взлом, дым и крылатый монстр в клетке, должна была выйти утром бледной и дёрганой.

А вышла румяная, выспавшаяся, с улыбкой, которая то и дело трогала уголки губ и которую она сама, кажется, не замечала и не понимала, откуда та взялась. Я перевёл взгляд на сияющего, помятого, обиженно надувшегося Саню, сложил это с изгнанием на стулья и решил, что лезть в это своими лапами, последнее дело. Пусть растёт само. Иногда лучшее, что может сделать врач, это убрать руки и не мешать организму.

— Так, отставить личные фронты, — сказал я вслух. — У нас крылатый шпион в стационаре, через дорогу конкуренты, и рабочий день начинается. Ксюша, чайник. Саня, спину разогни и неси совесть к швабре.

Не успел я договорить, как из-за стойки вырос Денисов.

Он, оказывается, пришёл рано, уже переоделся в свежий халат и теперь подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Михаил Алексеевич! — выпалил он. — Доброе утро! Саня мне всё рассказал про ночной улов! Крылатый хамелеон, который рылся в картотеке! Это же феноменально! Можно я взгляну? Одним глазком?

— Можно, но не сейчас, — я кивнул в сторону стационара. — Зверь беспокойный, дёргать его лишний раз не будем. Размером он с откормленного кота, переливается, крылья кожистые, нрав скверный. Таких мутантов я, честно скажу, своими руками ещё не держал.

Денисов наморщил лоб, и я увидел, как у него в голове листаются страницы.

— Крылатый… переливается… — пробормотал он. — Михаил Алексеевич, а я, кажется, догадываюсь! Я когда в академии учился, читал монографии по редким эфирным видам, для общего развития. Есть такой, Экваториальный летун. Хамелеон, который под влиянием эфирного фона отрастил перепонки. Только они обычно с ладонь, не больше! Маленькие совсем!

— А этот, выходит, перерос, — я усмехнулся. — На добрый десяток ладоней.

— Так это же и есть аномалия! — Денисов азартно махнул рукой. — Эфирные мутагены, стимуляторы Синдиката, искусственное наращивание Ядра, мало ли что с ним делали! Базовый вид Экваториальный летун, а дальше его раздули чем-то лабораторным. Михаил Алексеевич, это уникальный материал! Дайте посмотреть, ну пожалуйста!

— Позже посмотришь на свою аномалию, — пообещал я. — Сейчас работа.

Денисов вздохнул так, будто я отнял у него подарок, и поплёлся к стойке, но постоянно косился на дверь стационара, и видно было, что научное любопытство грызёт его, как голод.

Работа не заставила себя ждать. Колокольчик над дверью звякнул, и потянулись пациенты.

Шли они самотёком, по старинке, соседский люд, сарафанное радио, бабушки с переносками и помятыми пакетами «заодно посмотрите». Богатые клиенты питомника «Золотой питомец», которых обещал прислать Гольдман, пока на горизонте не появлялись, и эту встречу я, признаться, не торопил. Прайс на пять им я выставлю, договор есть договор, но сегодня мне хватало своих, привычных, с одной пенсии.

Первым притащили английского бульдога с сыпью по всему пузу. Хозяин, грузный дядька в олимпийке, придерживал пса под брюхо обеими руками и был свято уверен, что собаку «сглазила соседка с третьего». Я уложил бульдога на стол, прошёлся пальцами по складкам, нашёл за ушами и в паху свежие мокнущие расчёсы и выяснил между делом, что корм неделю назад сменили на «премиальный, с ягнёнком».

— Сглаз тут один, — сказал я, — на пачке этого вашего ягнёнка. Аллергия на новый белок. Возвращайте старый корм, складки мажьте вот этим, дважды в день. Приём шестьсот, мазь триста. Девятьсот рублей, и через неделю собака перестанет чесаться об угол серванта.

Бульдог, которому полегчало уже от того, что его перестали тискать испуганные руки, благодарно ткнулся мне мокрым носом в локоть.

«…не чешется… хорошо… добрый дядька… колбаса где?..»

Колбасы у меня для него не нашлось, врать пациенту я не привык, и потому ограничился тем, что почесал его за ухом, обходя расчёсы.

Следом старушка в платочке внесла переноску, из которой враждебно сопело. Внутри обнаружился рыжий перс размером с небольшую подушку, разъевшийся до того, что Ядро у него искрило, а браслет выдавал нестабильность по эфирным каналам. Я навёл сканер, прощупал тугой, как барабан, живот и без труда поставил эфирное несварение, доведённое до искрящей стадии трудами любящей хозяйки.

— Чем кормите? — спросил я, уже зная ответ.

— Так со стола, голубчик, со стола, чем сама, тем и котика, — старушка прижала руки к груди. — Он у меня привередливый, сухой корм не ест. Вчера вот селёдочки под шубой дала, праздник же был.

Кот посмотрел на меня сквозь прутья переноски с видом мученика, и в голове у меня обрывками сложилось его веское мнение о селёдке под шубой.

«…тяжело… пузо… майонез… вкусно было… а теперь плохо… сама виновата…»

— Виновата хозяйка, тут ты прав, — сказал я коту, и старушка охнула, не поняв, к кому я обращаюсь. — Значит так. Сажаем котика на лечебный корм и забываем про стол как про страшный сон. Никакого майонеза. Ферменты вот эти, по таблетке утром. Иначе следующий праздник ваш котик встретит в реанимации.

Старушка глубоко оскорбилась за поруганную котейкину диету, но рецепт взяла и деньги отсчитала до рубля.

За стеной у Валентины Степановны как раз вынули из печи первую партию, и в приёмную пополз тёплый бессовестный запах сдобы. Мой желудок немедленно подал голос, напоминая, что с утра в нём была только чашка чая. А внутренний голос строго заметил, что сейчас не время и вообще сдоба, это быстрые углеводы и инсулиновые качели.

Двадцатиоднолетний организм возразил, что одна ватрушка погоды не сделает, тем более Олеся вчера написала, что после смены забежит и принесёт чего-нибудь поесть, так что терпи, Покровский, до вечера. На том внутренний спор и затих, проголодавшись.

Денисову я отдал третьего, для разгрузки, хомяка с подвёрнутой лапкой. Денисов соорудил крошечный лубок из спички и бинта, справился аккуратно и быстро, но всё это время вздыхал и косился на дверь стационара с таким страданием, будто там за дверью прятали все сокровища мира.

Между потоком образовалось окно, минут пятнадцать, не больше, до следующей записи.

— Ладно, страдалец от науки, — я хлопнул его по плечу. — Пошли, покажу тебе твоего Экваториального летуна. Только быстро и тихо.

Денисов просиял, как будто я выдал ему премию, и едва не побежал в стационар.