Провинциальный шпион (СИ) - Зингер Владимир - Страница 51

Я решил не откладывать дело в долгий ящик, и принялся за труд. Через час закончил, перечитал, кое-что подправил и слегка задумался. На ум пришла то ли реальная, то ли мифическая фраза нашего Александра Сергеевича: «Ай, да Пушкин! Ай да сукин сын!». Я, конечно, не Пушкин, и труд мой явно не «Борис Годунов», поэтому обзывать себя не стал, а просто слегка похвалил — молодец! Вон за час сколько бумаги измарал. Конечно, некоторых мелочей Пантелеев мне не говорил, он их и знать не мог, несмотря на всю серьёзность кважаемой «конторы». Это уж я сам дофантазировал в логике основных событий для некоторого «оживляжа» картины происходящего. А что, это же не официальный отчёт, а чуть ли не художественный рассказ. Может быть, я из него когда-нибудь целую повесть сделаю, а то и роман. Чем чёрт не шутит, когда бог спит?

Поначалу Комаров принял его за казаха. И ничего удивительного: смуглый раскосый крепыш лет тридцати пяти с прямыми жесткими волосами цвета воронова крыла. Конечно, казах. Было это в начале лета прошлого, 1977-го года на заводском турнире по шахматам. Они оказались рядом во время заполнения анкет участников, и этот нахал осмелился указать ему на ошибку, дескать, слово «серебряный» пишется с одним «н», а не с двумя. И даже напоминалку привёл про исключения: «стеклянный, оловянный, деревянный». Комарову, который считал себя вполне грамотным инженером с высшим образованием, это как-то не очень понравилось. Но парень смотрел на него вполне дружелюбно и совсем незло улыбался.

И всё-таки Комаров не удержался:

— Отличник что ли? Где русский учил, не в Алма-Ате случайно?

После окончания МИСиСа ему довелось исполнять почётный долг по защите Родины в артиллерийских войсках, дислоцировавшихся в суровых Казахстанских степях, на основании чего Комаров мнил себя знатоком тамошней жизни.

— Не-ет, — отрицательно покачал головой грамотей, — в Сайтама.

Комаров задумался. Название города было ему совершенно незнакомо. А может это даже и не город вовсе? Так, аул какой-нибудь? Только в ауле вряд ли были возможности для освоения русского языка.

— А где это? — из чистого любопытства спросил он.

— В Ниппоне, в Японии по-вашему. — без всякой рисовки ответил «казах».

— А чего ты там делал? — в полном недоумении спросил Комаров.

— Жил. — просто ответил парень.

— А жил-то почему? — начал допытываться Комаров. Поверить в то, что перед ним настоящий представитель «страны восходящего солнца», было невмоготу. Где Япония, а где Череповец? Тут и болгарина-то встретить почти невозможно несмотря на то, что Болгарию часто называют шестнадцатой республикой Советского Союза. И вдруг японец!

— Потому что родился там. — терпеливо, совсем без намёка на раздражение отвечал между тем собеседник.

Наконец Комаров решился.

— Так ты что, японец? — спросил он, обмирая от опасения попасть впросак.

Вот сейчас этот парень ткнёт его кулаком в бок и громко и обидно рассмеётся:

— А, как я тебя сделал, дурачка легковерного!

Но ничего подобного не произошло.

— Да, нипподзин. — спокойно подтвердил парень.

Больше им в тот раз поговорить не удалось. Комаров поначалу выглядел в соревнованиях достаточно уверенно, но японцу проиграл, и они договорились встретиться ещё раз за пределами турнира — Комаров жаждал реванша: что ни говори, а на кон, по его мнению, оказался поставлен престиж страны, пусть и в таком микроскопическом масштабе.

Так началось их знакомство. Японца звали Накамото Такаси, но он сам предложил звать его Тарасом, дескать, все его так зовут. А почему Тарасом? — Имя-то совсем непопулярное, так на это у японца было своё объяснение. Во-первых, хоть немного созвучно: Тарас — Такаси. А во-вторых, и в главных было вот что: когда-то давно он читал книгу «Тарас Бульба» (на русском, между прочим) и с тех пор абсолютно уверен, что одноимённый герой этого произведения — самый что ни на есть русский самурай, и носить такое имя — великая честь.

Комаров со временем уже многократно отыгрался и в шахматы, и в шашки и успокоился на предмет пошатнувшегося престижа Родины, но их общение не прекратилось. Сначала они пробовали играть на работе в обеденный перерыв, но такая возможность выпадала весьма редко: Тарас работал по сменам, а Комаров был «дневником». Да и обязанности лаборанта, которым являлся японец, не так уж часто приводили его на «Стан 2000», где работал Комаров. Поэтому они перенесли свои турниры за личное первенство в Парк Ленинского комсомола, где в открытых павильонах, скорее даже верандах, кольцом охватывающих центральный фонтан, собирались за клетчатыми досками такие же чудаки.

После случавшейся порой победной партии Комарова обычно накрывало благодушие, и его тянуло поговорить про Японию. Однако Тарас оказался не сильно разговорчивым собеседником на эту тему. Русский язык хорошо знает, потому что хорошо учился. А ещё, когда он служил моряком в торговом флоте, у них в экипаже был невесть откуда взявшийся русский, и Тарас в долгих рейсах старательно осваивал разговорный язык. И всегда хотелось хоть одним глазком посмотреть на эту огромную северную страну, для которой у его родины обычно не находилось добрых слов. Тут было что-то не так, и тайна манила. Ну и, конечно, манил провозглашённый в СССР курс на строительство коммунизма: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Неужели такое возможно?

На приставания Комарова, а как же он оказался в СССР, Тарас совсем по-русски махал рукой и глаза его становились грустными — грустными: несчастная любовь привела, только неинтересно это совсем. Он и действительно был женат на коренной череповчанке, но на этом сведения семейного характера и заканчивались. Детей вроде как не было. Комаров поначалу из простого любопытства — а как там у этого Тараса в быту, напрашивался в гости, но японец каждый раз виртуозно выкручивался из ситуации, да ещё так, что Комарову становилось неловко от собственной неделикатности.

В скудных рассказах, на которые всё-таки удавалось раскрутить Тараса, не всё срасталось: с одной стороны коммунизм, он даже Университет Марксизма-Ленинизма в СССР закончил и в партию бы вступил, да пока не принимали, с другой — какая-то несчастная любовь, про которую он совсем не торопился рассказывать. Так что же всё-таки привело его в СССР?

Но их встречам всякие недомолвки Тараса не мешали. Даже наоборот: Комарову было интересно играть с японцем в шахматы и получать между делом кое-какие сведения о жизни в Японии из первоисточника, что называется, а не из пустопорожних статей в газете. Комаров даже «Ветку сакуры» Овчинникова прочитал, а потом допытывался у своего визави, так ли автор изложил в своём произведении японское житьё-бытьё.

Когда в парке заседать стало не по погоде, компаньоны переместились в шахматный клуб на улицу Красноармейскую, где было тепло, а посетителям всегда рады. В дополнение к этому порой удавалось партейку сыграть и на рабочем месте Комарова, когда у Тараса дневная смена выпадала.

Беда подкралась незаметно. Однажды по осени Комаров заметил, что с его производственными бумагами происходит что-то странное. Он даже не понял сначала, что именно. То будто бы лежат не так, как он их оставил, то листы перепутаны местами, а однажды таблица с технологическими выкладками и вовсе оказалась порвана. С таблицей это был уже перебор, Комаров начал размышлять над обнаруженным феноменом и вот до чего додумался. Конечно, он не был совсем уж занудой и педантом, и что-то перепутать в бумагах мог и сам, но вот порвать технологическую карту и не заметить этого — тут уж извините: такое никак невозможно. Он продолжил анализировать потревожившую его новость и чем глубже опускался в своих рассуждениях, тем меньше ему нравились собственные выводы.

Получалось, что непорядок в бумагах возникал в те дни, когда они катали сталь по оборонным заказам. Был ли он в этом доказательно уверен? — Пожалуй, нет, но возникшая однажды мысль, капитально застряла в голове и никак не торопилась её покидать. Следующим ударом оказалось, что именно в такие дни его посещал японский лаборант Тарас — «расписать партейку», как он это в шутку называл. И опять несчастный инженер не был абсолютно уверен, что это так. Но здесь он мог хотя бы что-то проверить. Он сравнил даты своих записей игр, а они записывали ходы каждой игры, как настоящие шахматисты, с датами прокатки оборонзаказов и графиком работы японца — и тут получилась совершеннейшая чепуха. Дни игр порой совпадали с днями прокатки, а вот с дневным графиком работы Тараса — не всегда. Это как же так: Тарас в своё личное время приходит в цех в рабочей робе, якобы мимо шёл по своим лаборантским делам, да и решил заглянуть «на огонёк»? А на самом деле выведать производственные секреты? И с Комаровым произошло то, что впоследствии будут называть совершенно по-дурацки, но метко: у инженера «поехала крыша».