Провинциальный шпион (СИ) - Зингер Владимир - Страница 50

— Слышь, Лёшка, я совсем забыл. Тебе надо в ведомости расписаться. За премию.

Он полез в ящик стола и вытащил лист бумаги, протянул его мне.

— Расписывайся, только в кильке не извози, а то начальник меня убьёт.

Я взял листок — обычная ведомость: дата, фио, сумма, подпись. Осталось расписаться в нужной клеточке. Но что-то меня остановило. что-то было не так.

— Вася, а приказ у тебя есть?

— Какой?

— О моём поощрении.

— Конечно, есть.

— Дай почитать.

Вася посмотрел на меня левым глазом. Глаз был совершенно пьяный, правый закрыт.

— Зачем?

— Хочу почитать. И вообще: хочу экземпляр на память. Повешу в общаге на вахте — пусть народ гордится соседством с героем. И за премию хочу расписаться прямо на приказе, а не в этой бумажке.

Я кивнул на «ведомость».

Вася расстроился и даже слегка протрезвел. Он явно не хотел такого развития дела.

— Так приказ в канцелярии. А мы с тобой того… понимаешь. Ага? Да и ДСП он, как я тебе его выдам? Никак не выдам.

Вот оно! Выпили слегка, всяких басен наслушались и расстались. А в почтенной конторе осталась бумажка, что Лёха Воронцов получает деньги за какие-то непонятные добрые дела. И сумма как будто в издёвку — тридцать рублей. Тридцать… Лёха, это тебе ничего не напоминает? Сейчас-то присутствующим товарищам всё понятно: кому и за что. А при других обстоятельствах? Другим товарищам? Нет уж. Такую бомбу я против себя здесь оставлять не хочу. Как говорится, бойся данайцев…

Я взял конверт со стола и протянул его Пантелееву.

— Тогда, Вася, я эти деньги принять не могу. А ведомость…

Я взял листок в руки и медленно разорвал его пополам. Потом сложил половинки и разорвал ещё раз.

Пантелеев ошалело смотрел на меня:

— Ты чего творишь? Это же документ.

Я поднял стакан.

— Всё, Вася, проехали. Давай лучше вздрогнем.

— Не буду я с тобой вздрагивать! — рассердился Вася. — Ты документ порвал.

— Да брось ты, — засмеялся я. — Какой это документ?

Вася сидел надутый. Тогда я продолжил.

— Вот если бы ты искренне хотел меня поблагодарить за помощь, взял бы, да и подарил мне подписку на «рамочку». Без всяких ведомостей. Так я бы, да и вся моя будущая большая семья тебя всю жизнь добрым словом вспоминала бы.

— Какая ещё рамочка? — не понял Вася.

— Книги такие. Библиотека приключений и фантастики. Твоя контора ведь всё может, даже такой пустяк?

Но Пантелеев думал о чём-то другом.

— Слушай, а ты кому-нибудь говорил, что сюда пошёл?

— А что? Замочить меня хочешь и в серной кислоте растворить?

Пантелеев сделал вид, что оценил шутку.

— Да брось ты, Лёха! Ну спросил и спросил. Делов-то! Так говорил или нет?

— А ты как думаешь? — ответил я. — Как только трубку положил после разговора с тобой, так сразу и зашёл к начальнику.

Мой компаньон совсем расстроился. Он всё ещё пытался выглядеть радушным хозяином, но это у него плохо получалось.

— Будешь деньги брать?

— Нет, — твердо ответил я.

Можно было ещё много чего наговорить, но я не стал. Зачем? Вот сидят два опера. И оба они прекрасно понимают, что здесь произошло. Так зачем же какие-то слова?

— Ладно, — после трудной борьбы с самим собой произнёс Пантелеев примирительно. — Давай тогда на посошок. Чёрт с ними, с деньгами. Верь, не верь, но мне с тобой хорошо работалось. И на том спасибо.

— Ну, за это можно и на посошок. — согласился я.

Глава 23

Все тайное становится явным?

Как известно, кроме «посошка» существует почти нескончаемая череда поводов опрокинуть очередную рюмочку: стременная там, приворотная, ещё какие-то, не помню, только мы с Васей не стали усугублять ситуацию, а на «посошке» и остановились. А потом я отправился домой, трогательно сопровождённый до дверей «конторы» своим товарищем.

Спиртовые пары несколько мешали здравому рассуждению, но не так, чтобы уж очень сильно, и я рассуждал. На свежем воздухе это получалось очень даже неплохо. Итак, по порядку.

История с «награждением»? — Это оставим на потом, для моего начальника. Как там говорила себе одна литературная героиня? — «Не буду думать об этом сейчас. Подумаю об этом завтра». Хорошее правило и очень даже полезное. А вот история с Комаровым? Вряд ли почтенная «контора» будет раздавать свои секреты вот так запросто кому ни попадя. И хоть я совсем не «кто ни попадя», а даже наоборот имею к происшедшему самое непосредственное отношение, да что там непосредственное — даже решающее, никакой роли это, видимо, не играет. Только вот раз уж решили меня награждать за моё «сотрудничество», надо же было рассказать, за что именно такая награда. А то, что история в Васином изложении получилась причудливая и почти нереальная, так на то нам и фляжка со спиртом для лучшего восприятия, так сказать.

Вот примерно с такими мыслями я дошёл до райотдела. Всё равно к родной общаге идти мимо. А не зайти ли мне «по горячим следам» к БАМу? Я посмотрел на окна — свет в кабинете начальника горел. Стало быть зайдём.

Спросил бы кто-нибудь меня, а зачем тебе это надо — переться к начальнику именно сейчас, да ещё поддатому? И я бы ответил примерно так: левой пяткой чувствую — лучше всего будет, если начальник узнает о том, что произошло, именно от меня и как можно раньше. А поддатость в данном случае есть явление второстепенное.

В коридоре райотдела было тихо. В дежурке — тоже. Только Красюк без удивления посмотрел на меня через мутный плексиглас, заменяющий стекло в окне дежурки: сыщики — что с них взять? Мотаются тут круглыми сутками, работу изображают, сквозняки создают да шум лишний, чтоб им повылазило.

Алексей Максимович поднял голову от своих бумаг и привычно перевернул последний лист тыльной стороной кверху.

— Ага, вернулся! Ну, давай, выкладывай, что там у вас за тайное мероприятие произошло.

И я выложил. Сначала напомнил историю с японцем и Комаровым, а потом поведал всё без утайки об этом самом «мероприятии». Большаков никогда не работал опером, но происшедшее понял правильно. Во всяком случае дурацких вопросов задавать не стал. Он побарабанил в задумчивости пальцами по столу, пару раз зачем-то включил и выключил настольную лампу, потом непререкаемо изрёк:

— Завтра напишешь рапорт по этому случаю. Но только завтра — никаких сейчас. Понял меня?

Я кивнул. Мне совсем не хотелось писать никаких рапортов вообще, а сейчас — тем более.

Большаков продолжил:

— Об этой истории — никому. Тебе же лучше будет. Ты всё правильно сделал, что сразу мне доложил. Сейчас — домой и спать. А то знаю я вас: чуть маленько на грудь примете — и сразу рейдовать по притонам.

Про притоны — это начальник в точку угадал: водится такой грешок за сыщиками. И урки тоже знают эту практику и очень даже её не любят. Больно уж общение жёсткое порой случается в такие минуты. Они даже знают, когда день рождения у начальника розыска — обстоятельство нелишнее для собственной безопасности.

Я ещё раз подтвердил, что всё понял и отправился на заслуженный отдых.

Утром следующего дня дядя Коля хотел меня припахать на дежурство вместо заболевшего сыщика, но я ловко отбоярился тем, что мне срочно надо отчитаться перед начальником райотдела подробным рапортом об одном мероприятии, а потом действовать в соответствии с его указаниями. И если Николай Иванович моим словам не верит, так вот пусть сходит к БАМу и сам всё узнает. А если БАМ в ответ на это даст ему соответствующую характеристику в соответствующих выражениях, так это не моя вина. На том вопрос оказался исчерпан. Дядя Коля, конечно, мою дерзость не забудет и припомнит как-нибудь при удобном случае. Но это будет потом, а пока я отправился писать рапорт.

Документ у меня получился строгий, без фантазий и домыслов, голые факты, дескать, выводы Большаков пусть делает сам. После написания рапорта я перечитал то, что получилось. Вроде всё правильно, только чувствовалась некоторая недосказанность относительно истории гражданина Комарова. Не будешь же в деловой отчёт писать всю ту чепуху, которая Комарова сопровождала в этом происшествии. И у меня возникла одна мыслишка: а что, если изложить злоключения бедного инженера отдельно, основываясь на вчерашнем рассказе Пантелеева? Зачем? — Да бог его знает. Уж понятно, что к рапорту для Большакова я этот опус прилагать не собираюсь, но пусть он всё-таки будет.