Черная дама (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 40

Хогарту чудилось, будто он попал в другой мир: со всех сторон на него смотрели чешские версии Питера Лорре, Кэри Гранта, Бетт Дэвис и Чарльза Лоутона. Да и лица актёров были не так уж непохожи на оригиналы.

Что бы он отдал за возможность войти в один из этих складов, набитых реквизитом.

Он мог бы часами рыться в ящиках с постерами и старыми витринными фотографиями. Разглядывая афиши, Хогарт всё больше отставал, пока Ивона наконец не потянула его дальше.

На территории не оказалось ни вахтёра, ни камеры наблюдения, и они незамеченными вошли в самый большой контейнер, где, судя по табличке на двери, располагались офисы. Впрочем, помещения больше напоминали открытое хранилище для папок, картонных коробок и киноплёнок, чем контору.

Из единственной ниши доносился стук клавиатуры. Над стопкой дел торчала всклокоченная чёрная шевелюра мужчины, который, судя по звукам, сидел за компьютером. В отражении окна Хогарт заметил на мониторе расклад покерных карт.

— Эй! — позвала Ивона.

Сотрудник тут же закрыл игру. Когда он поднялся из-за стола, оказалось, что стоя он лишь ненамного выше, чем сидя. Он был ещё молод, чуть за двадцать, и довольно пухл. На мир он смотрел сквозь старомодные очки в стиле Бадди Холли; расстёгнутая рубашка свисала поверх брючного пояса.

Футболка под ней, заляпанная то ли кофе, то ли кетчупом, туго обтягивала внушительный живот. Когда он подошёл ближе, Хогарт разглядел выцветший рисунок: силуэт Джеймса Дина.

Ивона сразу заговорила с ним по-немецки.

— Вы, конечно, очень заняты, но…

— Вы из профсоюза? — перебил он её пронзительным голосом; немецкий у него был вполне приличный.

— Нет.

Он подозрительно оглядел их.

— Из налоговой?

Ивона покачала головой.

Он вдруг улыбнулся.

— Да у нас тут не сказать чтобы дел по горло. Большинство сотрудников — внештатники: студенты-художники, сценографы, безработные сценаристы… Главное событие дня — поход к кофейному автомату. Там обсуждают диалоги, операторскую работу и монтаж. Есть две непримиримые партии: одни считают «Амадея» Милоша Формана произведением искусства, другие — чистой коммерцией. Если хотите узнать что-нибудь о студии, у меня тут есть брошюра…

— У вас есть копия фильма «Голем»? — перебила его Ивона.

— «Голем» …

Он задумался и вдруг указал на Веселы.

— Постойте… вы же Иероним Веселы!

— Он самый.

— Вот это да! Не верю своим глазам. Вы легенда! Меня зовут Мысливец, но зовите меня Музиль — здесь все зовут меня Музилем.

Он вытер ладонь о брюки и протянул её Веселы. Хогарт обратил внимание на мясистые пальцы, которые несколько секунд никак не хотели выпускать руку старика.

Веселы откашлялся.

— Так фильм у вас есть?

— Фильм? Да, конечно. Идёмте.

Музиль пошёл впереди.

Он вывел их из ниши в коридор и остановился у кофейного автомата. Вставил в щель жетон, висевший на связке ключей, и получил стаканчик кофе.

— Вам тоже? — спросил он.

— Нет, спасибо. Фильм… — напомнила Ивона.

— Да-да, «Голем».

Музиль осторожно отпил горячее варево.

— Поскольку и оригинальные катушки, и неиспользованный материал находятся не у семьи Вегенеров, а уже несколько десятилетий хранятся в Праге, фильм реставрировали здесь — примерно год назад. Насколько я помню, все вырезанные сцены, кроме одной, вставили обратно. В восстановленной версии фильм длится не прежние восемьдесят шесть минут, а целых девяносто три.

Он постучал пальцем по лбу.

— Всё здесь! Музиль — живой архив.

— В этом фильме есть шахматная партия? — спросил Хогарт.

— Шахматы? Да нет же.

Парень улыбнулся так, словно перед ним стоял законченный идиот.

— Это фильм про Голема, понимаете? Потому он так и называется.

Хогарт не отступал.

— Но, может быть, там есть сцена с шахматами? Упоминается конкретная партия? Показывают шахматную доску?

Парень искоса глянул на Веселы.

— Вы об этом пишете в своей следующей книге?

Веселы облизнул губы, но Ивона тут же бросила на него предостерегающий взгляд.

— Э-э… да, — пробормотал Веселы. — Эссе об истории шахмат.

Музиль кивнул.

— Сейчас подумаем…

На лбу у него проступили складки.

— Есть одна сцена: император даёт аудиенцию рабби и его Голему. Я помогал её оцифровывать. Возможно, в углу императорского дворца стоит шахматная доска.

Музиль улыбнулся им.

Хогарт пристально посмотрел на парня.

— И всё?

— Да, всё, честное слово! Но если не верите, можете спросить моего коллегу. Он как раз реставрировал фильм. Правда, работает только после обеда. Подождёте до двух — и…

— У нас нет столько времени, — перебил Хогарт.

— Понимаю, времени у вас нет, — с иронией повторил Музиль.

— Мы могли бы посмотреть фильм? — спросила Ивона.

— Самого фильма здесь нет, он лежит в каком-то архиве киностудии. У нас его только реставрировали, поэтому здесь хранятся одни вырезанные оригинальные сцены. Эти контейнеры — настоящий госпиталь для раненых плёнок.

Хогарт задумался.

— Вы сказали, что использовали все сцены, кроме одной. Можете показать нам этот фрагмент?

— Если вам это поможет, он должен где-то здесь валяться. Только мне сперва надо его найти… Лучше приходите завтра.

Хогарт серьёзно посмотрел на него.

— Ах да, ну конечно, времени у вас нет, — сказал Музиль. — Всё равно приходите завтра.

Прежде чем Хогарт успел ответить, Веселы по-отечески положил парню руку на плечо.

— Речь о моей шахматной книге, — сказал он по-чешски.

Музиль вздохнул и отвернулся.

— Только потому, что это вы. Идёмте.

Когда Хогарт вошёл в архив, первой его мыслью было, что весь хлам, который здесь хранился, можно тоннами продавать на блошином рынке. Архив занимал бесконечно длинный контейнер без окон, с рядом голых неоновых ламп под потолком. Слева и справа громоздились ящики со старым киноматериалом.

Чтобы добраться до 1920 года, им пришлось идти в самый конец контейнера.

— «Голем, как он пришёл в мир» Пауля Вегенера, по роману Густава Майринка, — бормотал Музиль, привстав на цыпочки и обшаривая полки с кинокатушками. — Классика немецкого экспрессионистского фильма ужасов… Вот она, коробка!

Музиль стащил с верхней полки серую коробку. Канцелярским ножом он разрезал клейкую ленту. Внутри лежали пожелтевший сценарий, перевязанная пачка писем и киноплёнка длиной около девяноста метров, намотанная на деревянный сердечник, — почти четыре минуты экранного времени.

На жестяной банке была наклеена бумажка с размазанной надписью по-немецки: «План 151 — цензурная вырезка, не допущенная к показу. Как Голем поражает императора».

Сначала Музиль пролистал пачку писем. Найдя письмо Густава Майринка к Паулю Вегенеру, датированное январём 1919 года, он замер и раскрыл документ.

— Здесь Майринк возражает против использования этой сцены в фильме.

Он смущённо протянул бумагу Хогарту.

— Похоже, вы были правы.

Хогарт пробежал глазами документ, написанный аккуратным почерком. Чем дальше он читал, тем отчётливее чувствовал: они приближаются к разгадке. И вдруг она ясно легла перед ним.

В этом письме, спрятанном в коробке, затерянном среди архивных кинокатушек в контейнере длиной с товарный вагон, находился ключ к серии убийств.

Из письма следовало, что Пауль Вегенер во время пражских съёмок поначалу хотел, чтобы Голем поразил императора своим умом, победив его в состязании. Сцену действительно сняли, однако после протестного письма Майринка удалили из окончательной версии: в романе её не было, и она искажала его образ Голема.

Вместо неё появилась сцена, где Голем спасает императору жизнь, — именно она позднее вошла в финальный монтаж фильма. Хогарт почувствовал холодное покалывание, когда прочёл, что состязанием была шахматная партия. Он сложил письмо и указал на киноплёнку.

— Вы можете показать нам эту сцену?

Музиль надул щёки.