Черная дама (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 37

— Точно. Спасибо.

Роман был совсем из другого теста, чем его младший брат. Хогарту никогда бы не пришло в голову, что эти двое могут быть родными братьями. Кроме родителей, у них не было ничего общего.

— Мы проверяем некоторые… происшествия, которые, как утверждают, имели место в вашей семье.

Ивона замялась, голос её стал тише.

— По-видимому, ходят слухи, что Миха подвергался насилию со стороны вашего отца.

Она поспешно добавила:

— Мы пока не знаем, может ли это иметь отношение к убийствам, но…

— Это не слухи! — оборвал её Роман.

Он смотрел вслед сигаретному дыму. Потом заговорил уже отстранённо, словно обращался не к ним, а к тому, что всё ещё стояло у него перед глазами.

— Старик делал это годами. Снова и снова. То, что тогда происходило, преследует меня до сих пор. Я вижу перед собой эту свинью: как он берёт Миху за руку и ведёт к себе в кабинет. Потом дверь остаётся запертой примерно час. Иногда я слышал Миху, иногда он молчал, а иногда я слышал только старика. Вот это было хуже всего.

— Как часто это происходило?

— Каждый первый понедельник месяца. У старика был выходной: в конторе в этот день не было ни служебных, ни приёмных часов. Мы панически боялись этих понедельников. Он всё время был дома… и рано или поздно это случалось. Иногда до обеда, иногда после.

Роман затянулся и выпустил дым.

— Он запирался с Михой. Сначала они играли. Если Миха проигрывал, его пороли, а потом всё начиналось по-настоящему. Старик называл это zulova struktura…

Роман пробормотал по-чешски более длинную фразу.

— Вколотить мальчишке дисциплину, — коротко перевела Ивона.

— Да. Мол, щенок должен научиться проигрывать достойно.

— Почему вы ничего не сделали?

Вопрос Ивоны вырвал Романа из воспоминаний. Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ничего не сделал? — повторил он. — Когда это началось, мне было восемь, самое большее девять. Пока я понял, что в отцовском кабинете происходит что-то ненормальное, Миха уже замкнулся. Он больше никого к себе не подпускал. Ребёнком он пережил такое, о чём я лишь годы спустя узнал, что такое вообще бывает…

— Что было потом?

Роман перевёл взгляд с Ивоны на Хогартa, затем затушил сигарету прямо о столешницу.

— Миху на пять лет отправили в интернат для детей с нарушениями поведения. В детскую психиатрию! Но там никто не верил тому, что рассказывали дети. Почти всё списывали на бред. Может, сейчас иначе, но тогда мы были бессильны.

Он стал щёлкать крышкой зажигалки — открывал, закрывал, снова открывал. Потом пристально посмотрел на Ивону.

— Попробуйте что-нибудь сделать против этой свиньи, когда вам никто не помогает. Старик тогда был референтом-стажёром по правовым вопросам в немецком посольстве. Он занимался немецкими подследственными и осуждёнными. Сейчас он, как руководитель социального отдела, подчиняется напрямую послу Германии. Такого человека не достать.

— Разве вы не могли довериться матери? — спросил Хогарт.

— Вы шутите? Мать знала. Она все эти годы прикрывала старика. Благородная дама никогда ничего не предпринимала — только смотрела в сторону. Это она умела.

Роман снова провёл рукой по подбородку.

— Она обеспечивала ему алиби, стоило мне попытаться подать заявление. Даже грозила выгнать меня из дома, если я хоть кому-нибудь скажу хоть слово. Её чёртов благополучный мирок рухнул бы. Что бы ни случилось, она до самого конца держалась бы за эту свинью. Позор, если бы кто-то узнал обо всей этой грязи, был для неё невыносимее, чем то, что её муж делал с её собственным сыном.

— А вас он…?

Хогарту не пришлось договаривать.

— Меня эта свинья ни разу не тронула, если вы об этом. Я бы голыми руками свернул ему шею.

— Нам нужно поговорить с вашим братом, — сказала Ивона. — Как это можно устроить, чтобы ваш отец не узнал?

— Трудно.

— Когда ваш отец в посольстве, мы могли бы что-нибудь организовать, — предложил Хогарт.

Роман печально улыбнулся.

— Есть другая проблема. И к старику она отношения не имеет. Не знаю, чем он все эти годы угрожал Михе, но он добился того, что тот не проронил ни слова о том, что раз в месяц происходило в его кабинете.

Ивона непонимающе посмотрела на Романа.

— Миха не говорит с двенадцати лет. Ни слова. Он немой.

Хогарт невольно подумал о любви Михи к немому кино. Возможно, его жизнь тоже была лишена звука и погружена в бесцветные оттенки серого.

— Боюсь, после смерти матери всё стало хуже.

— Болезнь вашего брата? — спросила Ивона.

Не болезнь.

Хогарт знал ответ ещё до того, как Роман произнёс его. В ту же секунду у него свело желудок, будто он проглотил ледоруб.

— Нет. Изнасилования. Они никогда не прекращались. Боюсь, после смерти матери всё стало хуже, чем когда-либо. Мне нельзя об этом думать, иначе я сверну старому козлу шею.

— Миха левша? — спросил Хогарт, повинуясь внезапной догадке.

— Да. А почему вы спрашиваете? Но он вам ничего не напишет, как и говорить с вами не станет. Насколько я знаю, он только рисует.

Некоторое время никто ничего не говорил.

— Это то, что вы хотели услышать? — наконец спросил Роман.

Хогарт кивнул. Значит, вот какое осиное гнездо имел в виду Греко.

— Спасибо, что так откровенно с нами поговорили.

— Вы первые за много лет, с кем я вообще об этом говорю. Моей жене ни слова. Она ничего не знает.

Роман поднялся.

— Надеюсь, однажды этой свинье предъявят счёт по полной.

— Мы что-нибудь предпримем против него, — заверила Ивона.

Роман не ответил, зато Хогарт насторожился. Он уже достаточно хорошо знал эту женщину, чтобы понимать: пустых обещаний она не даёт. И именно эта её черта всё сильнее его тревожила.

Роман сунул зажигалку в нагрудный карман.

— Мне надо обратно к печи.

Руки он им не подал.

— У меня ещё один вопрос, — окликнул его Хогарт.

Роман уже стоял в дверном проёме, когда обернулся.

— Вы сказали, отец играл с Михой в какую-то игру… Что это была за игра?

Роману не пришлось долго вспоминать.

— Шахматы. Большими глиняными фигурами, которые он сам обжигал.

Пока они шли по прохладной ночи к парковке, мысли в голове Хогарта теснились одна за другой.

Вообще-то он прилетел в Прагу, чтобы выяснить, что случилось с Сендлинг, где находятся тринадцать картин Октавиана, кто стоит за страховым мошенничеством и почему Сендлинг не могла подключить к делу пражскую полицию. Вместо этого Хогарт всё глубже втягивался в охоту на серийного убийцу, копался в безднах человеческих душ и вытаскивал на поверхность то, от чего его мутило и сводило желудок.

В своём основном задании он не продвинулся ни на шаг. Значит, Кольшмид и Раст завтра вечером отзовут его обратно в Вену. А самое позднее на следующий день будет похищена ещё одна жертва: её обезглавят, отрубят ей руки и завернут в ткань.

Миху по-прежнему будет насиловать отец. И однажды доктор Зайиц спросит Ивону, что нового она выяснила. Дай бог, чтобы в этот момент поблизости от Ивоны не оказалось оружия.

— Теперь я понимаю, почему Роман взял фамилию жены, — сказала Ивона.

Хогарт ничего не ответил.

— О чём вы думаете?

— Думаю, Миха — наш убийца.

— Он слишком апатичен. К тому же он сам жертва. Боюсь, мы заходим в тупик.

— День рождения Михи — тридцать первого января. Первую жертву, Хану Зайицову, его мать, нашли мёртвой первого февраля. Значит, её убили точно в тридцать третий день рождения Михи. Он левша. Следовательно, он и есть первоначальный убийца. И он убил не только собственную мать, но и всех остальных женщин.

— Звучит неправдоподобно, — возразила Ивона. — Почему тогда он не убил отца?

— Этого я пока не знаю. Возможно, потому что ещё не может направить ярость на объект собственного страха. Иногда преступнику нужны три-четыре попытки, прежде чем он наберётся мужества сделать то, чего на самом деле хочет. Предыдущие убийства — не более чем долгая тренировка.