Черная дама (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 12

Хогарт отодвинул край занавески. Всмотрелся в противоположный берег протоки, туда, где в тени деревьев темнела арка ворот. От бродяги не осталось и следа.

— Почему вы живете именно здесь?

— Вы имеете в виду — потому что тут так уединенно? — Ивона рылась в ящике в поисках приборов. — Я люблю тишину и близость воды. Вы только что познакомились с Ондреем. У него настоящий плавучий дом в старом влтавском порту.

— Вы живете отдельно от своего друга?

Ивона усмехнулась.

— Ондрей — мой брат.

Хогарт вспомнил совет громилы Владимира Греко. Кроме того, у нее есть братец — с ним лучше не связываться. Так что держись подальше.

Пока Ивона помешивала в кастрюле деревянной ложкой, он достал из витрины бокалы и тарелки.

— Лук, чеснок и пармезан любите? — спросила она.

— Побольше.

— Мужчина в моем вкусе.

Она потянулась к полке со специями и на мгновение поморщилась.

— Вы ранены?

— Пустяки. — Она повела плечом. — Ондрей держит додзё неподалеку отсюда. По выходным оно закрыто, но каждое воскресенье днем он меня там тренирует. Сегодня была его любимая программа: удержания и броски. Наверное, я слишком жестко шлепнулась на татами. Правильно падать с перекатом всегда было моим слабым местом.

Пока Ивона рассказывала о дзюдо и о брате, размеренно помешивая в кастрюле, Хогарт молча смотрел на нее. Эта женщина удивляла его все больше. На вилле Греко она была элегантной дамой, а теперь стояла перед ним в спортивных штанах, варила спагетти, владела Walther PPK и занималась единоборствами.

Теперь он понял и то, почему от ее брата советовали держаться подальше. При двенадцати годах практики и втором дане по дзюдо Ондрей мог одним простым приемом обездвижить противника.

Чуть позже они перенесли коньяк и тарелки со спагетти в гостиную. Ивоне сначала пришлось убрать со стола журналы, свитера и пустые пакеты из-под напитков. Все это она сложила стопкой на переполненную корзину для белья рядом со шведской печью.

Среди десятков диванных подушек, папок и скоросшивателей Хогарт нашел свободное место на диване. Вокруг лежало множество вещей, которым в гостиной вообще было не место. Но с тех пор как Ева съехала, в его собственной квартире царил не меньший беспорядок, так что шокировать его было уже нечем.

К тому же по работе он где только не бывал — порой в домах, хозяева которых выставляли напоказ совершенно очевидный свинарник: уже несколько недель они валялись в постели в шейном воротнике, изображая травму от хлыстового удара, чтобы стрясти деньги со страховой.

По радио звучал скрипичный концерт, время от времени прерываемый комментариями на чешском; они ели при свете торшера и отблесках огня в печи.

— Ваш бывший начальник был из Вены? — спросил Хогарт.

— Мы познакомились в Праге. Я тогда работала на прежнем месте, а ему понадобились сведения о некоторых клиентах.

— Звучит опасно.

— Ничуть. — Она улыбнулась. — Эрих торговал сельскохозяйственной техникой — от мотокос до тракторов. У него был филиал в Вене и второй, к востоку от Праги. Оттуда он ездил в основном в Восточную Германию, Польшу и Словакию, выполнял заказы. Моя тогдашняя работа шла не особенно хорошо, ему понадобилась переводчица, и он меня нанял. Сначала я переводила инструкции к газонокосилкам — ужасная скука. Потом писала договоры, занималась поставками, взяла на себя закупки и в конце концов стала человеком на все случаи. Так я много ездила и попала в Австрию. Было всегда приятно проводить весну в Вене: парки, музеи, памятники. Но вдруг дела пошли уже не так, как прежде. Несколько крупных клиентов объявили себя банкротами и потянули Эриха за собой. Он застрелился из дробовика. — Она запнулась. — После этого я вернулась на прежнюю работу.

У Хогарта пересохло в горле.

— Мне очень жаль.

— С тех пор прошло уже пять лет. Все нормально.

— Маркович — хорватская фамилия, верно? — спросил он.

— Верно. Мой, наш… отец был из Истрии, из Пореча, а мать у нас чешка. Романтическая курортная любовь.

Ивона попыталась улыбнуться, но Хогарт заметил: что-то было не так. При упоминании отца у нее появилось такое выражение лица, столько в нем было горечи, что лучше было не продолжать этот разговор.

— Может быть, этим и объясняется, почему мы с Ондреем так любим быть у воды. — Она пальцами выудила из тарелки две особенно длинные спагетти. Рука у нее дрожала. — Там, кстати, стоят фотографии Эриха и Ондрея. Они никогда особенно друг друга не любили — наверное, потому что жили в разных мирах.

Что бы ни случилось с ее отцом, Хогарт понял: Ивона уводит разговор в сторону. Впрочем, его это все равно не касалось.

На комоде, сплошь заставленном рамками, он увидел снимок Ивоны и ее начальника на фоне гигантского комбайна. Эрих был выше ее на голову: долговязый, с большим носом, в роговых очках и с огромным ртом. Чем-то он напоминал карикатуру на Артура Миллера, но от этого казался только симпатичнее.

Неудивительно, что Ондрей его терпеть не мог. Наверное, он вообще любил только самого себя. На другой фотографии Ивона стояла обнявшись с братом на лодочном причале; за ними виднелись парусные мачты. Рядом, на мотороллере, сидел коротышка в берете и огромных круглых очках — очевидно, друг Ондрея: на них были одинаковые футболки. We kick your ass! (Мы надерём тебе задницу)

Ну конечно. От такого типа, как Ондрей, другого и ждать не приходилось.

Еще на нескольких фотографиях были привлекательный мужчина с черными волосами, стриженными ежиком, юнец лет двадцати и красивая пожилая женщина, похожая на Ивону как две капли воды, — вероятно, ее мать. Снимка кого-нибудь, кто мог бы быть отцом Ивоны, в этой галерее, похоже, не было.

Под последней фотографией лежал коричневый конверт, который Ивона получила от Греко.

Хогарт откашлялся.

— Это будет бестактно, если я спрошу, были ли вы с Эрихом?..

— Что? — Она громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. — Парой? Да бросьте. Лучшего начальника я и пожелать себе не могла, но как партнер — нет. Ужас. Он был абсолютным флегматиком, к тому же в голове у него были одни машины. У вас есть жена и дети?

— При такой работе это невозможно, — уклонился Хогарт. — Но у моего брата есть семья.

Он рассказал о Курте и его дочери Татьяне, упомянул их совместные вечера перед телевизором и свою слабость к старым черно-белым фильмам. Сколько он себя помнил, его завораживали работы Билли Уайлдера, Фрэнка Капры и Сидни Люмета.

Он рассказал Ивоне, что собирался поступать в киношколу, но из-за связей Хельмута Раста со страховой отраслью все сложилось иначе. Мальчик должен получить приличную профессию, — постановил его отец.

Пока брат изучал медицину, чтобы впоследствии стать хиропрактиком, Хогарт заработал первые деньги клерком, оформляя простые страховые полисы. Потом работал агентом, затем страховым детективом, занимался липовыми заявлениями о возмещении ущерба и наконец стал частным сыщиком, специализирующимся на взломах и кражах.

Большую часть денег он вкладывал в свою коллекцию грампластинок с подлинными автографами Дюка Эллингтона, Томми Дорси, Бадди Джонсона и Пи Ви Ханта. Наверное, в глазах у него снова появилось то самое сияние — как всегда, когда он думал о потрескивающем звуке долгоиграющей пластинки в миг, когда сапфировая игла касается звуковой дорожки.

Еще и поэтому по выходным он часто часами пропадал на блошиных рынках, ярмарках автографов, в букинистических лавках или на фестивалях ностальгии — болтал с единомышленниками, охотился за подписанными киноплакатами. Без соответствующих интернет-форумов он прекрасно мог обойтись.

Ивона посмотрела на него с интересом.

— С автографами? Чьими?

— Глории Свенсон, Бетт Дейвис или Орсона Уэллса. Знаю, глупо тратить кучу денег на этот хлам: всё равно он стоит на полках в гостиной или лежит по коробкам. Но я не могу не собирать такие вещи. В них есть кусочек прошлого…

— …в котором вам хотелось бы жить?