Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 26

Радулов кивнул, достал из кармана пиджака телефон, набрал номер и сказал в трубку несколько слов по-турецки. Убрал телефон обратно.

— Будет тебе бригада, — сказал он.

Они вошли через десять минут. Трое мужчин в стерильных костюмах, в шапочках, с опущенными на шею масками. Двигались они ровно и уверенно, встали у входа плечом к плечу, и по этой посадке плеч я понял, что в операционной эти люди стоят не первый день.

Потом я посмотрел им в глаза.

В глазах у всех была пустота, с тусклой плёнкой поверх зрачка, и смотрели мимо меня, сквозь стену, в точку, которой в операционной не было. Такие глаза я видел утром, на улицах Эфеса, у людей, бредущих вдоль стен. Здесь к пустоте добавилась сохранная моторика. Тело работало, руки помнили ремесло, а человека внутри не осталось.

Радулов поймал мой взгляд.

— Лучшие хирурги вилайета, — сказал он спокойно. — Один оперировал в Стамбуле, в военном госпитале. Второй заведовал нейрохирургией в Измире. Они умеют всё, что умели прежде. Только теперь не устают и делают, что велено.

Внутри поднялась профессиональная тошнота. Человек напротив выпил троих коллег досуха и поставил их к моему столу. И эти руки были мне нужны, и он это знал.

Предоперационная находилась за стеклянной перегородкой, тесная, с двумя глубокими раковинами из нержавейки и локтевыми кранами. Над раковинами висело длинное зеркало. На полке лежали стерильные щётки в индивидуальной упаковке и стояли дозаторы с антисептиком.

Я открыл воду локтем по привычке, надорвал упаковку щётки зубами и начал мыться. Тёплая вода пошла по предплечьям. Намылил кисти, прошёлся щёткой по ногтям, по каждому пальцу, поднялся до локтя и держал руки так, чтобы вода стекала от пальцев вниз.

Ника встала к соседней раковине. Турки мылись у дальней стены, и я косился на них через зеркало. Мылись они синхронно, движение в движение, щётка вверх, щётка вниз, одновременно, как один человек, отражённый в трёх телах. Смотреть на это было тяжело.

Ника намыливала руки до локтей и смотрела на меня в зеркало. Вода шумела, и она заговорила, тихо, так, чтобы слышал только я.

— Илюш, — сказала она. — Я заметила. С той минуты, как мы вошли в бокс, ты ни разу не назвал её матерью. Радулову ты говоришь «твоя жена», «твоя женщина», «пациентка». Почему?

Я не остановил щётку. Провёл ею по ногтям большого пальца, перешёл к указательному, смотрел на воду, уходящую в слив.

— Потому что я её не знаю, Ника, — сказал я. — И не помню. Для меня там, на столе, лежит тяжёлый пациент, и так лучше. Начну думать о ней как о матери, рука дрогнет, когда я войду ей в ствол. А в стволе дрогнувшая рука стоит больной жизни. И, скорее всего, моей заодно.

Я сказал ей половину правды. Эту женщину я не знал потому, что был чужим в теле её сына. Настоящий Илья Разумовский знал её с пелёнок, и его тело разрывало на части: под грудиной ныло, к горлу подкатывало, глаза щипало без всякой команды от меня. Я давил эти фантомы силой воли. Нике знать об этом было незачем. Она услышала в моих словах защиту, и кивнула. Эта правда её устроила, и хорошо.

Мы с поднятыми руками зашли в операционную, вода ещё стекала с пальцев. На столике у входа лежали развёрнутые стерильные халаты. Я просунул руки в рукава, ничего не задев, и сзади чьи-то руки затянули завязки на спине и подали перчатки. Натянул их, расправил на пальцах, поднял кисти перед собой.

Теперь я был стерилен от кистей до груди, и можно было распоряжаться.

— Ты, — я повернулся к высокому турку, бывшему завотделением из Измира. — На наркоз и мониторинг. Глубина анестезии, давление, газы, темп инфузии. Глаз с цифр не сводишь.

И только потом понял, что я говорил на русском, и вряд ли турок меня понял. Тем не менее он похоже понял мои слова и молча кивнув, отошёл к наркозному аппарату.

— Они понимают теперь русский язык, на более глубоком уровне, — прокомментировал Радулов.

Я кивнул и посмотрел на жену.

— Ника, ты операционная сестра. Инструменты и отсос на тебе. Встанешь справа от меня…

И вновь вмешался Радулов, на этот раз перебив меня.

— Нет, — сказал он — Первым ассистентом на ране встанет он. — Радулов указал на второго турка, плотного, с короткими сильными пальцами. — Двадцать лет резал головы в Стамбуле. Опытный нейрохирург. Твоя жена будет подавать инструменты. На ране я хочу профессионалов.

Я выдержал паузу. Возразить было что. Я понятия не имел, как поведёт себя рука этого человека на сосуде, когда исход решает десятая доля миллиметра. Но в хирургии ствола вторая опытная пара рук дороже золота, пусть даже растут эти руки из пустой оболочки. Я кивнул.

Каталку с Анной вкатили в операционную и подвели к столу. Её переложили, и я придержал голову, проводя её на одной оси с шеей, пока чужие руки подхватывали таз и ноги. Трубку переключили с переносного аппарата на наркозный, не разорвав контур ни на один вдох.

Турок у изголовья склонился над панелью, открыл вентили, ввёл в линию препараты вводного наркоза и миорелаксант. Кривая на мониторе сменила ритм, и глубина анестезии поползла к нужной отметке.

Голову Анны зафиксировали в скобе, тремя стальными штифтами в кость черепа, и развернули операционное поле затылком вверх. Доступ к стволу шёл сзади, через заднюю черепную ямку, в щель между полушариями мозжечка. Я сам обрил и обработал затылочную область, затянул её стерильным бельём, оставив открытым окно кожи от затылочного бугра до первого шейного позвонка.

Микроскоп я подкатил к изголовью, прильнул к окулярам, поймал фокус. Настроил межзрачковое расстояние, баланс штатива, увеличение. Поле в окулярах легло чёткое и объёмное, какой не давала ни одна лупа. С такой оптикой работать было одно удовольствие.

Турок-ассистент встал напротив и прильнул ко второй паре окуляров. Ника заняла место у инструментального столика, разложила инструменты в понятном ей порядке. Теперь тошнота, что мучила её с утра ушла и в ней включился фельдшер и оттеснил всё остальное.

Я выпрямился, обвёл взглядом бригаду, мониторы. Анна дышала с помощью аппарата ровно. Давление держалось на вазопрессорах. Глиома сидела в трёх сантиметрах под затылочной костью, в самой сердцевине того, что делает человека живым.

Я протянул руку.

— Скальпель.

Лезвие легло на кожу у затылочного бугра и пошло вниз, к первому шейному позвонку, строго по средней линии, где затылочные мышцы расходятся от выйной связки и нет крупных сосудов. Кровь выступила тонкой полосой по краям разреза. Турок-ассистент подал отсос, я приладил коагулятор и прошёлся по мелким сосудам, прижигая их по ходу.

Я отделил мышцы от кости поднадкостнично, распатором, развёл в стороны и завёл под них самодержащийся ранорасширитель. Затылочная кость открылась белым полем под лампой. Снизу я нащупал край большого затылочного отверстия, ориентир, от которого я выстраивал всю заднюю ямку.

Бор лёг в ладонь. Первое фрезевое отверстие я наложил сбоку от средней линии, второе симметрично, с другой стороны. Микробор визжал, выбрасывал костную крошку, и турок поливал фрезу физраствором из шприца, охлаждая кость, чтобы трение её не сожгло. Между отверстиями я провёл пропил, обошёл краниотомом по дуге и снял костный лоскут задней черепной ямки. Под ним лежала твёрдая, синеватая мозговая оболочка и сквозь неё угадывалась пульсация.

Оболочку я вскрыл Y-образно, подшил лоскуты к краям держалками и развёл. Открылась большая затылочная цистерна, налитая ликвором. Микроножницами я надсёк её арахноидальную плёнку, и прозрачная жидкость медленно пошла наружу. С её убылью мозжечок осел и отодвинулся, дав слабину. Каждый выпущенный кубик ликвора прибавлял мне лишний миллиметр пространства там, где миллиметр решал всё.

Микроскоп я подкатил вплотную, опустился на табурет, прильнул к окулярам и ушёл в поле.

Мир сузился до круга в двадцать миллиметров, залитого холодным белым светом. Всё, что было снаружи, отступило на край сознания. В круге лежал мозжечок, две его миндалины, серые, в извилинах, и между ними узкая щель, уводившая в глубину, к стволу.