Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 25

— Это стандартные режимы, — сказал я, не оборачиваясь от экрана. — Т-один, Т-два. Они дают грубую анатомию. Крупную опухоль или гематому поймают. А свежую микроинфильтрацию, мелкую глиому ствола в такой нарезке проглядят. Нужен другой режим. FLAIR, с подавлением сигнала от ликвора, и срезы тоньше, в миллиметр.

— Швейцарцы делали и FLAIR, — сказал Радулов за спиной.

— Значит, делали плохо. Или резали слишком толстыми срезами и проскочили, — я обернулся к нему. — Слушай меня. У твоей жены отказывает ствол мозга. Дышит за неё машина, давление тянут вазопрессоры на максимуме. Растянуть это на недели не выйдет, речь о часах. Скоро у неё остановится сердце, и Искра его не запустит, потому что командует сердцем тот самый ствол, который сейчас умирает. Если ты всемогущий, найди мне настоящий томограф. Сейчас.

Радулов молчал. Желваки ходили у него под скулами. Потом он отступил к стене, к панели управления, и вдавил клавишу.

Дальняя стена бокса дрогнула и бесшумно поползла вбок, уходя в паз. За ней открылась вторая комната, ярко освещённая, и посреди неё стоял магнитно-резонансный томограф. Широкое кольцо гентри, гладкий белый кожух без единого шильдика производителя. Я работал в разных клиниках, видел лучшую технику Империи, и такого аппарата не встречал нигде.

Деньги, вложенные в эту комнату, перекрывали годовой бюджет моего центра в Муроме. Сколько выпитых досуха душ за неё заплачено, я думать не стал.

Дальше мы работали с Никой вдвоём, как когда на скорой. Недолго, но всё же.

Немагнитная каталка стояла у стены диагностической. Мы переложили на неё Анну: я держал голову и шею на одной оси, Ника подхватила таз и ноги, и мы перенесли больную плавно, не сбив ни трубки, ни венозной линии. Всё ферромагнитное осталось снаружи. В поле такого магнита стальной зажим вылетает из руки и бьёт, как пуля.

Ника вскрыла упаковку с контрастом, набрала шприц и потянулась к центральному катетеру. На полпути её рука остановилась.

— Илюш. У неё почки. Он сам сказал, они садятся. Гадолиний на таких почках дает фиброз.

— Если мы её сейчас не отсканируем, фиброз ей уже не понадобится, — ответил я. — Вводи.

Ника кивнула, ввела контраст в катетер и протолкнула его физраствором. Мы закатили каталку в кольцо томографа. Я прошёл в аппаратную, сел в кресло перед пультом. Радулов встал за моей спиной, и я слышал, как он тяжело дышит с задержками на вдохе.

Я запустил программу. Аппарат загудел тихо, почти беззвучно, без того грохота, с каким работают томографы в наших больницах. На монитор поползли срезы. Аксиальные проекции сверху вниз, от темени к основанию черепа, следом сагиттальные, сбоку.

Я вёл взглядом по срезам и не находил ничего. Кора лежала чистой, желудочки стояли на местах, мозжечок был ровным. Радулов за спиной не выдержал.

— Я же говорил, — сказал он. — Там чисто. Это магия, Илья. Опухоли там нет и не было. Железо её не найдёт, там искать нечего.

Я дошёл до ствола и остановил прокрутку. Сменил программу: контраст пожёстче, толщину среза на минимум, в один миллиметр, и пустил прицельный скан по стволу, от среднего мозга вниз через мост к продолговатому. Тонкие срезы пошли медленно, один за другим. Я крутил колесо мыши и продвигал стопку вглубь по миллиметру, кадр за кадром через мост.

На очередном срезе я остановил прокрутку.

— Стоп, — сказал я вслух. — Назад. На два миллиметра.

Я отмотал стопку на два среза назад и увеличил масштаб. В толще варолиева моста, чуть левее средней линии, проступило пятно. Крошечное, в несколько миллиметров, размытое по краям, чуть светлее окружающей ткани на FLAIR.

Радулов наклонился к экрану через моё плечо.

— Артефакт, — сказал он. — Помеха. Швейцарцы показывали мне такое же пятно. Изображение, и не более того.

— Не артефакт, — сказал я.

Я взял со стойки карандаш и постучал грифелем по экрану рядом с пятном.

— Наводка от металла растянулась бы полосой через весь срез. Здесь плотный очаг в одной точке. И вокруг него смещена анатомия, чего помеха не делает никогда. Смотри выше.

Я перевёл карандаш к полости четвёртого желудочка.

— Четвёртый желудочек. В норме симметричный, два ровных крыла. Видишь? Левое крыло поджато, сдавлено снаружи, вот этим пятном, на миллиметр, но поджато. Изображение на ликвор не давит. Давит объем, живая ткань, которой здесь быть не должно.

Я отложил карандаш.

— Микроглиома ствола. Диффузная глиома моста, ранняя, размером с горошину. Магнит её едва берёт. Она не раздвигает ткань в стороны, как обычная опухоль, она расползается прямо сквозь неё, клетка за клеткой. Но она растёт. И сидит ровно на том пятачке, откуда выходят центры дыхания и ядро блуждающего нерва. Вот что отнимает у твоей жены дыхание и роняет ей давление. Опухоль, которую не разглядели твои светила. Я её нашёл.

Радулов не ответил. Он смотрел на серое пятнышко в толще моста, и с его лица сходило всё разом. Всесильный маг, державший в кулаке целый город, десять лет лил в жену чужую Искру, гнал по трупам пол-Европы и жёг живые души, чтобы остановить то, что назвали астральной хворью. Хвори не было. В стволе её мозга росла опухоль, и против опухоли Искра бессильна. Вырезать опухоль умеет хирург. А он за десять лет ни разу не позвал того, кто режет.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на отца.

— Диагноз есть, — сказал я. — Только сидит он в стволе мозга, в паре миллиметров от дыхательного и сосудистого центров. Резать там, это билет в один конец, для нее и для всякого, кто возьмется за скальпель.

— Готовь операционную.

Глава 10

Радулов услышал команду и двинулся исполнять. Я остановил его.

— В этом боксе я её резать не буду, — сказал я. — На кушетке под кристаллами, среди мерцающих нитей, со стволом мозга не работают. Глиома моста, это самая дорогая хирургия из всех, что есть у человека. Мне нужна настоящая нейрооперационная. Микроскоп, навигация, нормальная вентиляция, коагулятор. Без этого я её угроблю, и ты будешь смотреть, как она умирает у меня под руками.

Радулов выслушал до конца. Уголок его рта пополз вверх в снисходительной усмешке.

— Ты меня недооцениваешь, сын, — сказал он. — Я не в пещере сижу.

Он набрал код на панели у боковой двери, незаметной в стене за стойками с аппаратурой. Замок зашипел, отошёл, и створка ушла внутрь.

За дверью находилась операционная.

Я переступил порог и встал. Под потолком висела бестеневая лампа на шарнирной консоли, новенькая, без единой царапины на хромированном кожухе. У изголовья операционного стола стоял нейрохирургический микроскоп, тяжёлая балансирная стойка, два окуляра для хирурга и ассистента, объектив под защитным чехлом. Carl Zeiss, последняя серия. Такой я видел один раз в жизни, на выставке в столичной клинике, и стоил он как крыло больницы. Рядом светилась стойка нейронавигации, и на её экране крутилась трёхмерная реконструкция черепа. Вдоль стен тянулись консоли, мониторы, наркозный аппарат с рядами ротаметров. Сверху шёл ровный холодный поток ламинарного воздуха, без застоя, и я почувствовал его кожей лба.

На экране навигации крутилась голова Анны, та самая серия FLAIR, что я снял в соседней комнате. Кто-то успел загрузить мои снимки в станцию, пока я ставил условия. Я отметил расторопность.

Хирург во мне замер от уважения. В Муроме я выбивал у Кобрук подержанный коагулятор полгода, писал служебные записки, ругался на планёрках за каждую копейку. Здесь, под мёртвым городом, на выпитых досуха душах, стояло оборудование, какого не было у меня в Диагностическом центре и не появится ещё лет десять. Лицо я держал ровным. Радулову незачем было видеть, что его операционная произвела на меня впечатление.

— Железо хорошее, — сказал я. — Лучше, чем у меня дома. Только стволовую глиому в две руки не оперируют. Ника блестящий фельдшер, я с ней много работал на скорой, но она не анестезиолог и не второй хирург. Мне нужны лекари. Без бригады я в ствол не полезу.