Некромант. Космос. Книга 7 (СИ) - Тарасов Владимир - Страница 44

Вражеские корабли пытались атаковать — турели разворачивались с металлическим лязгом, лазеры резали тьму, оставляя после себя едва заметные полосы ионизированного воздуха, который тут же рассеивался в вакууме. Ракеты неслись к нам, оставляя за собой дымные хвосты, которые в космосе выглядели странно — не как дым, а как шлейф перегретых частиц, мгновенно остывающих.

Но и мы били в ответ: сначала лучевым оружием — короткими, плотными импульсами, чтобы не дать им собраться в строй, сбить синхронизацию их турелей. Потом ракетным — веером, чтобы сбить прицел их систем ПВО, заставить их тратить ресурсы на ложные цели. У нас был почти бесконечный запас ракет: мы выгребли пиратские склады, доставшиеся нам с мёртвой планеты, — ржавые контейнеры, набитые снарядами, которые никто не считал, потому что их было слишком много, и они оказали нам огромную поддержку. Пространственные кольца были забиты ими до предела, и это давало нам свободу манёвра, которой не было у врага, вынужденного рассчитывать каждый выстрел.

Поэтому мы чередовали оружие: лучевое и ракетное. Не потому что не хватало боеприпасов, а потому что лучевое нужно было давать остывать — иначе конденсаторы перегрелись бы, и следующий залп мог просто сжечь собственные системы, превратив корабль в груду металла. Мы били ритмично, как сердце: луч — пауза — ракеты — снова луч. Этот ритм сбивал их расчёты, заставлял их сенсоры ошибаться, а капитанов — сомневаться, потому что предсказуемость — это слабость, а мы были непредсказуемы, как шторм.

Вскоре мы оказались в центре вражеского флота. Корабли вокруг нас вдруг обернулись, словно хищники, почуявшие добычу, и на долю секунды всё замерло — даже вибрация палубы будто притихла. Пушки уставились на нас, прицелы замерли, и в этот миг я понял: выбора действительно больше нет. Либо мы прорвёмся, либо станем частью истории, которую никто не расскажет.

— Персефона, включай щит! — крикнул я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал, будто кто‑то другой говорил моими устами.

Щит малой пирамиды смерти сферой окутал все шесть моих кораблей — не как купол, а как тонкая, но непробиваемая плёнка, которая вибрировала от каждого удара, отзываясь на него едва слышным гулом, похожим на стон натянутой струны. По нам начали бить — взрывы вспыхивали вокруг, словно фейерверки на празднике смерти, но щит гасил их энергию, превращая в мерцающие волны света, которые стекали по обшивке и исчезали в пустоте, не оставляя следа. Мы продолжали двигаться — вперёд, только вперёд, сквозь этот огненный ад, к соединению с союзным флотом моей родины, как сквозь бурю, где единственный путь — прямо в её сердце.

Вскоре поступил звонок. На экране вспыхнуло знакомое лицо — адмирал Джордан. Я на секунду замер, не веря своим глазам, и в груди что‑то сжалось — не от страха, а от странного чувства, будто прошлое внезапно настигло меня. На фоне его плеча мелькали бегущие строки телеметрии, и этот привычный, родной хаос данных вдруг показался мне самым надёжным доказательством того, что мы ещё не проиграли.

— Генерал Вольфганг, это ты? — спросил он, и в голосе его смешались облегчение и недоверие, как у человека, который увидел призрака и понял, что это старый живой друг.

— Когда мы получили коды опознавания от вашего искина «Волка», я был в шоке: тебя списали ещё десять лет назад. Твои похороны я почти видел в своих мыслях, хотя и не знал, что с тобой стало. Люди требовали твоей крови. Я думал, что ты либо давно погиб, либо тебя казнили, а твоё имя осталось только в архивах и на памятных табличках, покрытых пылью времени. Как это… ты оказался в строю? Я думал, ты давно исчез из этой жизни?

— Как видишь, нет, — спокойно ответил я, и в этой спокойной интонации чувствовалась усталость, накопленная годами, о которых я не собирался рассказывать. — Я был на секретном задании. И вот теперь оказался на поле боя. За мной мчится ещё одна волна вражеских кораблей — они придут, и достаточно скоро. Мы просто немного вырвались вперед.

Знакомый адмирал помрачнел — на его лице проступила тень усталости, смешанной с горечью, и я заметил, как на виске у него дёргается жилка, выдавая напряжение, которое он старался скрыть. На его мундире тускло поблёскивала старая награда — медаль за прорыв на Каллисто, которую он никогда не снимал, даже в самые тяжёлые дни. Сейчас она казалась не знаком славы, а тяжёлым напоминанием о том, сколько уже было потеряно.

— Видимо, мы проиграем эту войну, — тихо произнёс он, и в этих словах не было поражения, а была горькая констатация факта, от которой становилось тяжело дышать.

— Ещё не всё потеряно, адмирал, — твёрдо сказал я, и сам почувствовал, как внутри поднимается волна упрямства, того самого, что когда‑то заставляло нас идти вперёд, даже когда все остальные поворачивали назад. — Как и десять лет назад.

— Да, как и десять лет назад, — подтвердила адмирал, и в его голосе прозвучала сталь, холодная и острая, способная резать даже вакуум. — Я не буду вам приказывать, как старший по званию. Участвуйте в свободной охоте. Делайте то, что умеете лучше всего.

— Хорошо, адмирал, — ответил я, отдавая честь, и почувствовал, как внутри поднимается тот самый мандраж — не от страха, а от предвкушения, от смеси радости и адреналина, которая бывает только перед самым важным боем. Радость смешивалась с адреналином: я снова буду воевать со своими союзниками, коллегами, солдатами — теми, кто знает цену каждому манёвру, каждому выстрелу, каждой секунде тишины между залпами, потому что в этой тишине решается всё. Мы отдали честь и прервали связь. Наши корабли встроили в едую сеть связи и координации.

И в этот миг космос перестал быть просто полем боя. Он стал ареной, где решалась не только судьба флотов, но и память о тех, кто когда‑то стоял рядом и не отступил, кто держал строй, когда всё рушилось. А мы не отступим. Ни сейчас, ни когда‑либо ещё. Потому что отступать — значит предать тех, кто верил в нас. И я не предам. Никогда.

В этот момент из астероидного поля вырвалась армада кораблей противника — не ровным строем, не по уставному протоколу, а рваной, изломанной волной, будто сама пустота вытолкнула их наружу, не в силах больше удерживать эту тяжесть. Сначала из тени камней проступила лишь одна тёмная громада — флагман Аркона, «Тень Пустоты». Его корпус, покрытый угольно‑чёрной бронёй, поглощал свет, и даже вспышки наших орудий, попадая в него, словно тонули, не отражаясь, не давая ни искры — только лёгкое мерцание, будто по металлу пробегала рябь от удара по воде.

За ним, выныривая из щелей между астероидами, потянулись остальные: тяжёлые крейсеры с перекошенными орудийными башнями, будто уже побывавшие в схватке; лёгкие фрегаты, чьи обводы были изуродованы следами спешного ремонта — заплаты из разнородного металла, неаккуратно приваренные листы, местами ещё дымящиеся от сварки. Флот Аркона был потрёпан — это бросалось в глаза сразу. На одном из линкоров не хватало целого сегмента кормовой секции, и вместо него зияла рваная дыра, прикрытая временным силовым экраном, который мерцал тревожным фиолетовым светом. У другого корабля турбины работали вразнобой: правый двигатель выдавал слишком яркий, почти белый огонь, а левый — тусклый, с багровыми прожилками, будто задыхался.

Но потрёпанность эта не делала армаду слабее — напротив, она придавала ей звериную, отчаянную ярость. Это были корабли, которые уже разменяли часть своей прочности на выживание, и теперь им нечего было терять. Они шли не для манёвра и не для демонстрации силы — они шли, чтобы давить, ломать, стирать с карты всё, что встанет на пути.

На тактическом экране метки вражеских кораблей вспыхивали одна за другой — сначала редкие, потом всё гуще, пока не слились в плотную, пульсирующую массу, которая надвигалась, как грозовая туча. Система «Волка» тут же начала выдавать предупреждения: «Обнаружено скопление тяжёлых орудий», «Зафиксированы активные гравитационные ловушки», «Вероятен залп в течение 12 секунд». Голос искина звучал спокойно, почти буднично, но именно эта невозмутимость заставляла сердце сжиматься сильнее, чем любой крик тревоги.