Сторона теней (СИ) - Носоленко Вадим - Страница 28

— Корреляция единица, — пробормотал я, глядя на карту, где восемь огоньков горели, как следы зубов на теле города. — Кто-то — или что-то — забирает их. Систематически. В местах, где ткань реальности тоньше всего.

Куда? В восстанавливающийся человеческий мир? Зачем? Кем?

Я поднял архивы дел. Семь из восьми были пусты, как выметенные, — ни свидетелей, ни записей, ни следов. Но в восьмом, самом свежем, деле молодого инженера с промзоны, лежал протокол опроса напарника. Три строки, которые следователь пометил как «недостоверные показания в состоянии стресса»:

«Он шёл в четырёх шагах впереди меня по тоннелю. Свет мигнул — не погас, а мигнул, как веко. Когда я проморгался, Ссарха не было. Не убежал, не упал — не было. А воздух там, где он шёл, ещё секунду держал его форму. Как вмятина на подушке. Потом расправился».

Я перечитал это трижды. «Воздух держал форму». Напарник, сам того не зная, описал локальный провал когерентности — тот самый, что пять лет назад слизнул три консоли в зале стабилизатора. Только тогда провал был слепым выбросом энергии.

А этот — выбрал. Взял идущего первым и не тронул идущего вторым.

Слепые силы не выбирают. Выбирают наблюдающие. А наблюдающие в моей жизни носили вполне конкретное имя, и от одной мысли о нём пластины на загривке вставали дыбом.

Девятая точка на карте квантовой активности горела ярче остальных — и рядом с ней исчезновение уже случилось: неделю назад, молодой инженер, промышленный сектор, дело закрыто за отсутствием состава. Заброшенная лаборатория на самом краю старой промзоны.

Туда я и отправился — модифицированным «Телепортом» в ручном режиме, короткой складкой, не оставляющей следа в транспортных журналах. Технически это уже было нарушением запрета. Практически — я перестал считать нарушения ещё пять лет назад, на восемьдесят первом часе.

Я материализовался в темноте, пахнущей пылью, старым пластиком и — едва уловимо, на самом кончике раздвоенного языка — озоном. Головной фонарь выхватил из мрака высокий зал: столы под саванами пыли, мёртвое оборудование, колбы с окаменевшими культурами. Люди… существа уходили отсюда в спешке — стулья отодвинуты, на столах недописанные расчёты. Судя по маркировкам, лабораторию законсервировали около тридцати пяти лет назад.

Детектор на запястье пищал всё чаще. Ткань реальности здесь была истончена до полупрозрачности — моё гибридное зрение видело, как за контурами стен слоится что-то ещё: тени других геометрий, наплывающие и тающие, словно комната не могла решить, в котором из миров ей находиться.

А потом луч фонаря нашёл на пыльном полу то, от чего у меня медленно поднялись пластины вдоль хребта.

Следы. Свежие — среди тридцатипятилетней пыли они выделялись, как крик в тишине: отпечатки рабочей обуви, рептилоидной, современной. Они шли от дальнего пролома в стене — видимо, инженер забрёл сюда с тоннельной стороны, — петляли между столами, останавливались у оборудования. Возле одного из столов лежал брошенный диагностический сканер, ещё с зарядом; рядом — вскрытая упаковка пищевого рациона. Ссарх был здесь не минуту. Он ходил, смотрел, работал — живой, любопытный, чем-то увлечённый.

Цепочка следов тянулась к центру зала. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

И обрывалась.

Не у стены, не у люка — посреди открытого пола: последний отпечаток стоял полный, чёткий, с упором на носок, как у существа, шагнувшего вперёд. Следующего не было. Дальше лежала нетронутая пыль — ровная, серая, тридцатипятилетняя.

Я стоял над оборванной цепочкой, и детектор на моём запястье пищал в такт обоим сердцам. Ссарх дошёл досюда. Шагнул. И мир не получил его следующего шага.

Точка обрыва находилась ровно там, где ткань реальности, по показаниям детектора, была тоньше всего. В метре от места, где мне предстояло вскоре увидеть линзу.

Луч фонаря скользнул дальше, по дальней стене — и упёрся в логотип.

Я остановился. Долго стоял, слушая, как разнобойно колотятся оба сердца.

На стене, под слоем пыли, темнела эмблема: два профиля, обращённые в противоположные стороны, соединённые затылками в одно лицо. И надпись — на нашем языке, старым шрифтом, но слово, слово я узнал бы в любой графике любого мира:

«ПРОЕКТ „ЯНУС“».

Так назывался мой проект. Мой человеческий проект. Телепортатор Хайзена, машина из первой главы моей второй жизни. Я дал ему это имя сам — выбрал из древней мифологии за красоту метафоры: бог дверей и переходов, смотрящий в обе стороны разом…

Или не выбрал. Или — вспомнил. Осколок памяти создателя, всплывший в творении: Хайзен внутри симуляции назвал свою машину именем лаборатории, в которой был создан его мир. Сын, неосознанно давший своему кораблю имя отцовской верфи.

— Я назвал его проект своим, — прошептал я в пыльную темноту. — Или он — моим. Уже не разберёшь, где оригинал.

В дальнем углу зала обнаружилась массивная дверь с биометрическим замком старого образца. Без особой надежды я приложил ладонь к сканеру — тридцать пять лет, никакая система не живёт столько без обслуживания…

Замок пискнул. Дверь с тихим шипением ушла в стену.

— Система всё ещё признаёт меня, — пробормотал я, переступая порог. — Ты ждала, старушка? Тридцать пять лет?

За дверью лежало малое помещение — сердце всего этого места. В центре стоял полуразобранный прототип: кольцо, генераторы поля, эргономика под четырёхпалые руки — прадед и «Квантового моста», и «Телепорта», и, через пропасть миров, хайзеновского «Януса». У стены — архаичный терминал под пальцем пыли.

Терминал ожил от первого касания. На экране всплыл логотип «Вселенной-2» и строка запроса пароля.

— Пароль, — я потёр надбровные пластины. — Что бы я использовал тридцать пять лет назад…

Пальцы вспомнили раньше головы — как вспоминали всё важное в этом теле. Дата рождения матери. И имя первого питомца: Вьюрк, шестилапое летучее недоразумение с перепончатыми крыльями и дурным характером, гроза маминой лаборатории. Я не думал о нём тридцать пять лет — и, набирая, чувствовал под пластинами лица призрак давно забытой нежности.

Терминал пискнул и раскрылся.

Следующий час я читал — и с каждой страницей ощущение, что я подглядываю в чужой дневник, сменялось худшим: что дневник подглядывает в меня.

«День 247. Приматы показывают неожиданную стабильность. Их нейроструктуры адаптивнее прогноза. Особенно интересен эмоциональный интеллект: они строят социальные связи не на иерархии, а на эмпатии. Слабость, которая работает как сила. Надо понять, как».

«День 312. Формируются автономные культуры. Невероятно наблюдать, как искусственные сознания уходят от заданных параметров. Я начинаю думать, что вижу не модель, а эмерджентную реальность, растущую по собственным законам. Сегодня один из них нарисовал на стене пещеры руку. Свою руку. Я смотрел на это четыре часа».

«День 501. Тревожные признаки квантовой самостабилизации. Симуляция ведёт себя как независимая реальность. И хуже: нейроинтерфейс даёт аномалии. Иногда я ощущаю фантомные впечатления — словно часть моего сознания проникает внутрь и смотрит оттуда. Вчера, калибруя интерфейс, я на мгновение почувствовал дождь. У нас не бывает дождя. У них — бывает».

Я оторвался от экрана. Руки дрожали — обе.

Вот где это началось. Не в день катастрофы — раньше, задолго: сознание создателя просачивалось в творение месяцами, капля за каплей, дождь за дождём, пока квантовый сбой не превратил течь в разлом. Хайзен не родился в один день. Хайзен накапливался.

Детектор на запястье вдруг зашёлся пронзительным, незнакомым сигналом — все три стрелки встали вертикально, чего не предусматривала сама их механика.

Я поднял глаза.

Посреди комнаты, в метре над полом, воздух сворачивался в линзу. Медленно, беззвучно — пространство изгибалось, как плёнка мыльного пузыря, и в изгибе проступало изображение: другая лаборатория. Резкий белый свет. Человеческое оборудование — разномастное, латаное, живое. Фигуры в потёртых халатах.