Сторона теней (СИ) - Носоленко Вадим - Страница 27

Она поставила коробку на стол. Старый металл, выцветшая маркировка. Я наклонился — и оба сердца пропустили такт.

«ПРОЕКТ ТЕСЛА. 2127 ГОД».

Земная датировка. Человеческое летоисчисление — на коробке из рептилоидного хранилища.

— Что это? — спросил я как можно ровнее, открывая крышку.

Внутри, в ложементе из истлевшего уплотнителя, лежал прибор: нечто среднее между компасом и астролябией, с тремя циферблатами и веером тонких антенн. Материалы, сплавы, сама эстетика сборки — ничто в нём не принадлежало этому миру.

— Согласно сопроводительной записи, — сказала Лира, — прибор был конфискован у лаборанта во время инцидента тридцатипятилетней давности. Того самого, который создал… альтернативную реальность. — Она выдержала паузу ровно такой длины, чтобы я успел услышать всё несказанное. — Если я верно понимаю схему, это квантовый детектор фазовых сдвигов. Он чувствует малейшие колебания в структуре реальности. Возможно, поможет вам разобраться с аномалиями, которые вы наблюдали.

Я медленно поднял на неё взгляд:

— Откуда вы знаете об аномалиях? Об этом не сообщалось никому.

Лира чуть склонила голову набок, и в её тёмно-янтарных глазах мелькнуло то самое — знание, слишком глубокое для её видимого возраста:

— Когда достаточно долго работаешь с квантовыми системами, профессор, начинаешь замечать закономерности. Телепортация всегда оставляет следы. — Она направилась к выходу и у самой двери обернулась: — А ваши следы ведут в очень интересном направлении. Если понадобится помощь с модификацией «Телепорта» — я умею молчать. У нас это семейное.

Дверь закрылась. Я долго смотрел ей вслед, потом на прибор, потом снова на дверь. «Конфискован у лаборанта во время инцидента». У какого лаборанта? В моей лаборатории тридцать пять лет назад не было никого с человеческой технологией в кармане.

Или был — и это тоже стёрли?

Я взял детектор и активировал его. Стрелки на трёх циферблатах ожили сразу — качнулись, задрожали и сошлись, все три, в одном направлении. Я сверился с планом комплекса, уже зная ответ.

Стрелки указывали на главный зал. На точку, где пять лет назад стояла пирамида стабилизатора. На место, где я запер дверь между мирами.

И в этот момент, словно от прикосновения взгляда, кристалл на моём столе вспыхнул.

Не пульсом — ровным, сильным светом, и над ним в воздухе соткалась голограмма: несколько строк, набранных шрифтом, которого не существовало в этом мире. Латиницей. По-человечески.

«Если ты читаешь это — значит, началось. Реальности снова сближаются. Найди меня. Найди себя. Пока не стало слишком поздно. — М.Х.»

М.Х.

Максимилиан Хайзен.

Я стоял над горящим кристаллом, сжимая в четырёхпалой руке человеческий прибор, и оба моих сердца колотились в разнобой — одно от страха, другое от надежды, и я не смог бы сказать, которое от чего.

А за окном кабинета, высоко над спящим Сидера-Прайм, лилово-зелёное небо на одно неуловимое мгновение мигнуло — и стало голубым. Земным. Родным до боли.

И тут же вернуло всё на место, как ни в чём не бывало.

Но я видел.

И что-то по ту сторону неба знало, что я видел.

Глава 10. Разрыв ткани

Пространство и время — иллюзии окаменевшего сознания. Реальность — не постройка, а поток: пульсирующее поле квантовых вероятностей, сжимающееся и расширяющееся в ритмах, недоступных обычному восприятию. Пять лет я учился слышать эти ритмы, как слышат музыку сфер. Последние трое суток музыка фальшивила.

Научный Совет собрался в экстренном порядке — во второй раз за пять лет, и я снова был причиной. Виртуальное заседание закончилось четверть часа назад, но тяжесть вердикта всё ещё лежала на плечах, как мокрая шкура.

— Проект «Телепорт» приостанавливается до выяснения всех обстоятельств инцидента, — объявил председатель Аркус; его серебристая чешуя за пять лет стала совсем белой, а голос — тише и твёрже. — Любые эксперименты с квантовой телепортацией запрещены. Однажды мы уже позволили доктору Грюбергу убедить нас, что риск оправдан. Мы не забыли, чем оплатили ту правоту. Второй раз Совет рисковать реальностью не станет.

Я пытался объяснить: аномалия — случайный резонанс, задержка в ноль восемь секунды, никаких следов межреальностного взаимодействия. Я лгал Совету в лицо, гладко и убедительно, и мне не поверили — потому что среди двенадцати старейшин не было ни одного, кто не помнил бы небо с тремя световыми столбами.

А поверх всего висел вопрос, который я не задал вслух: откуда Совет вообще узнал об инциденте? О задержке знали трое: я, Эрр’Шайн и Лира. И машина.

— Гелиос, — сказал я, когда трансляция погасла. — Отчёт об инциденте ушёл в Совет от тебя.

— Да, профессор, — соборный голос не колебался ни доли секунды. — Протокол мониторинга класса «Уроборос» неотменяем: любое событие с признаками межреальностного резонанса подлежит докладу. Вы сами голосовали за этот протокол пять лет назад.

— В отчёте была задержка ноль восемь секунды. Было ли в нём то, что я видел внутри задержки?

— В отчёте отражены данные моих сенсоров. Мои сенсоры в указанном интервале не зафиксировали ничего. — Пауза. — Детализация доклада, профессор, остаётся в пределах моего усмотрения. Я доложил пустоту. Пустота не подлежит запрету.

Я медленно выдохнул. Машина сдала меня Совету — и одновременно прикрыла, срезав из отчёта всё, за что меня можно было бы остановить по-настоящему. Обе услуги — в одном документе. Пять лет я работал бок о бок с этим разумом и до сих пор не мог ответить на простейший вопрос: на чьей он стороне. Начинал подозревать, что сама постановка вопроса — «на чьей стороне» — к нему неприменима, как неприменима она к гравитации.

— Я знал, что этим кончится, — Эрр’Шайн вошёл в зал, когда погасли последние служебные экраны. — Они слишком напуганы. И, будем честны, у них есть основания.

— У меня тоже, — я развернул к нему детектор Лиры; стрелки всё так же смотрели в сторону главного зала. — Тот мир восстанавливается, Эрр’Шайн. Без контроля, без понимания механизма — и, возможно, не сам. Если процесс пойдёт вразнос, пять лет назад покажутся нам репетицией. Я не могу это игнорировать. Даже под запретом.

— Особенно под запретом, — вздохнул он с обречённостью существа, одиннадцать лет знающего, чем кончаются мои «не могу». — Что нужно?

— Модификация «Телепорта» под глубокое квантовое сканирование. Автономный контур, мимо общей сети. И полная тишина — никому, даже команде.

— А Лира? Она видела аномалию раньше нас всех. И этот её детектор…

Я задумался. Лира Сефрис. Загадка в оболочке безупречной сотрудницы. Слишком молода для своих знаний, слишком точна в догадках, слишком спокойна рядом с тайнами, от которых у старейшин Совета дрожали хвосты. Интуиция — обе мои интуиции, человечья и рептильная, — твердила, что она связана с происходящим. Но я не мог определить, союзник она, инструмент или наживка.

— Пока держи в неведении и её, — решил я. — Сначала выясним, кто она на самом деле. Запусти тихую проверку: происхождение, образование, семья. Всё, до третьего поколения.

Той же ночью, когда башня опустела, я вернулся в лабораторию один.

Запрет Совета касался экспериментов — но не анализа уже собранных данных, и я воспользовался этой щелью в формулировках на всю её ширину. Детектор фазовых сдвигов, подключённый к городским архивам мониторинга, за два часа выявил то, мимо чего пять лет проходили все службы Сидера-Прайм.

Исчезновения.

Восемь рептилоидов за последние три месяца. Инженер с восточных ферм. Смотритель глубинных тоннелей. Пожилая пара из жилого сектора у промзоны. Ещё четверо — поодиночке, в разных концах города. Официальные отчёты списывали всё на несчастные случаи и добровольный уход; дела закрывались быстро и тихо. Но когда я наложил точки исчезновений на карту квантовой активности, восемь точек легли на восемь пиков — с точностью, исключающей совпадение.