Комбриг (СИ) - Башибузук Александр - Страница 39

И в-третьих — Лекса прекрасно понимал, что до Москвы он не долетит, просто ресурса двигателя не хватит, а речь шла только о том, чтобы пересечь границу и сесть в более-менее пустынном месте, поближе к железной дороге, чтобы избежать бдительного ока советских пограничников. Что Попович блестяще и исполнил. А то, что он сел далеко от официального запланированного места посадки, так ничего страшного, бывает. Навигации почти никакой, летчик летит в стиле «на два лаптя левее или правее солнышка». Опять же, погода и ненадежная техника.

Так что, все получилось. Лекса немного побаивался, что военлет сдаст его с потрохами, оттого убедил его, что тот участвует в сугубо секретной операции государственной важности. В чем простоватый «убийца самолетов» проникся до глубины души и пообещал хранить тайну даже под пытками.

Но не суть.

Дальше удалось благополучно сменить личность и обличье. Увидев кто, даже хороший знакомый Есенина и комбрига Турчина, скорее всего, не смог бы сейчас их опознать. Особой нужды в таком кардинальном перевоплощении не было, вряд ли Коминтерн искал Лексу по всей России, но Алексей решил перестраховаться, так как цена ошибки была очень велика.

В общем, после посадки лосяра передумал крушить авиационную технику, дальше удалось вполне благополучно добраться до обжитых мест и сесть на первый поезд. И вот, спустя две недели, остался всего один последний перегон до Москвы.

Но, если бы не товарищ Хуергай, поход сильно бы затянулся. За всю дорогу Лекса ни разу не пожалел, что взял с собой поэта. Сам плоть от плоти русского народа, Есенин чувствовал себя в России как рыба в воде. Он находил общий язык со всеми, с кем приходилось встретиться по пути. Со всеми, с крестьянами, рабочими, проститутками, воришками и даже милицией. Вдобавок, заботился об совсем ослабшем комбриге Турчине, как родная мама. Только благодаря ему, удалось добраться с Дальнего Востока в Москву за такое короткое время.

Лекса пообещал себе и дальше не выпускать из пригляда надежду русской поэзии, осторожно поворочался, устроился поудобней и снова прислушался.

Последний участок дороги пришлось проделать на переделанной под перевозку пассажиров простой теплушке, прицепленной к пассажирскому поезду. Вагон разделили дощатыми перегородками на несколько секций и оборудовали дощатыми лежаками в несколько ярусов, а все удобства заключались в двух бочках — одной под воду, а вторая представляла собой парашу.

Лекса забился под потолок на нары, а внизу приятельствовал по-дорожному и гулеванил совершенно разный народ. Огромная, слегка смахивающая на медведя, веселая баба-мешочница, заросший бородищей до глаз солдат-инвалид, старый и ветхий, как святой с икон, попик в заплатанной рясе, такой же ветхий старикан еврей в кипе и пейсах, какой-то круглолицый восточный человек в халате и тюбетейке и совсем молоденький студентик в проволочных очках и тужурке. Ну и товарищ Хуергай, конечно, без него не обходилась ни одна случайная компания по дороге. Все помаленьку разговлялись из выменянной на одном из перестанков бутыли с мутноватым содержимым, даже попик с иудеем и восточным человеком, закусывали чем бог послал, смолили напропалую табачище и судачили.

— Ох, етить, небось из старых портянок гнали… — солдат махнул стаканчик и утер культей брызнувшие из глаз слезы. — Ядреная, мать ее…

— Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют!!! — грозно проскрипел попик, ткнул пальцем в клубы сизого дыма под потолком, недоверчиво покосился на еврея, тоже опрокинул в себя стопку, сразу посинел и натужно прохрипел. — Отрава, как есть отрава, чтоб ее…

— Угу, угу, где вино, там нет разума… — согласно покивал иудей и без видимых последствий употребил свою порцию. Только глаза выпятил и тряханул пейсами.

— Э-ээ, меня Максуд зовут, — восточный человек активно кивая и улыбаясь, тоже выпил и сразу же зашелся в приступе надсадного кашля.

— Инородец, что с него возьмешь, — заржал инвалид. — Слабые, как переселенцы, гага-га…

— Это кто такие, мужеложники, батюшка? — заинтересовалась баба, лупя кулачищем туркестанца по спине. — Грешники? Это что же они такого пакостного творят?

— Под хвост балуются! — гаркнул солдат. — Самое пакостное племя! Толку от них никакого, ни приплода, ни бабам радости.

— Ох-ти мне… — ахнула баба. — Свят, свят, свят…

— Ай, шайтан!!! — туркестанец закачал головой как болванчик. — Камень надо бить такой нехороший мужик…

Есенин в разговоре не участвовал, он виртуозно дирижировал бутылью, разливая по посуде сивуху.

— Простите… — отказавшийся уподобляться студентик, важно поправил очки. — По выражению Карла Генриха Ульриха, гомосексуализм — это…

— Прокляну!!! — пьяненько рыкнул на него попик. — Неча тут нигилизм разводить!

— И с мужчиной не ложись, как с женщиной! — взвыл иудей и ловко ухватил стопку вне очереди.

Товарищ Хуергай гнусно заржал, подмигнув пареньку.

— Пока не поздно, помацай сиську, вьюнош, враз дурь из головы выйдет!

— Вот-вот, сиськи они от всего! — поддакнул инвалид, пластая сало на совсем уж микроскопические кусочки. — Ты скубент народец не смушшай, ишо поколотят. Гляжу газетка у тебя, так зачти в голос, развлеки обчество! Ехать ишшо цельный час, сивуха быстрей закончится.

— Варвары… — опасливо буркнул скубент и развернул газету, где Лекса с тихим ужасом разглядел свою собственную фотографию на первой странице.

— Китайская сторона сообщает, что товарищ Турчин находится в крайне тяжелом, но стабильном состоянии и обеспечен всей необходимой медицинской помощью…

— Это ктой-то такой? — вытаращила глаза баба. — И чевой-то он тама забыл?

— Цыть, дурища! — шикнули на нее в голос.

— Герой Туркестана, кавалер четырех орденов Красного Знамени, комбриг Турчин был тяжело ранен во время контрреволюционного переворота в Китае, лично защищая от мародеров и убийц мирное беззащитное население! — важно прочитал студентик. — Центральный исполнительный комитет ВКП(б) настоятельно требует от китайской стороны обеспечить доступ к товарищу Турчину. Группа советских врачей готовится выехать в Китай для оказания ему квалифицированной помощи…

«Твою же кобылу в трещину… — ругнулся про себя Лешка. — Чан держится, молодец, но Гулька обязательно попрется в Китайщину. И когда я ее теперь увижу? Хотя, оно и к лучшему, пока здесь разборки, пусть там и сидит…»

В глазах туркестанца блеснула настоящая ненависть, даже лицо исказилось, но он умело скрыл чувства и принялся качать головой и цокать языком.

— Вишь, как оно… — покачал головой солдат. — Не за своих вступился, а за косоглазых.

— Душа у всех одна, — мрачно заметил попик. — Все люди божьи, даже жиды. Видать святой человек, сей отрок Турчин, витязь земли русской, а то, что краснопузый — господь рассудит.

Еврей молча показал попу кукиш, но тот не обиделся.

— Небось красавчик писаный, люблю таких, хероев! — с придыхом заметила Агафья, активно шаря ручищей в штанах у товарища Хуергая. — Жалко будет если помрет.

Стаканчик еще раз обошел компанию, в закутке от сивушных и луковых паров вовсе стало трудно дышать.

— Так читать дальше? — возмутился студент, прикрывая нос платком.

— Читай, читай, — флегматично заметил Есенин и шарахнулся в сторону. — Агафья, душа моя, так ты мне вовсе причиндалы открутишь, тудыть тебя!

Все опять заржали, когда отсмеялись, паренек опять взялся за газету.

— Товарищ Троцкий выступил с пламенной речью, в которой указал, что отдельные члены партии отошли от ленинских принципов. Аудитория трудовой молодежи встретила речь бурными овациями…

— В жопу! — вдруг бурно высказался иудей и разразился мудреными ругательствами на идиш. — От таких евреев беда самим евреям. А богегениш золстн хобн мит, а козак!

— Это да, — умудренно покивал головой инвалид. — Какой-то он не такой. Давай, скубент, пропускай про энтого. Что там дале?