Скитники. Золото Алдана - Зиганшин Камиль Фарухшинович "Камиль Зиганшин" - Страница 12

Как только подсохло, приступили к севу. Под огород распахали еще одну делянку. Умница Марфа, когда покидали Забайкальский скит, прихватила с собой в мешочках семена моркови и репы.

После сева и стройка закипела. Посреди двора воздвигли ладный молельный дом. Установили иконостас, привезенный в крепком, кованном железом сундуке. В центре – икона Святой Троицы в серебряной ризе. Рядом поставили особо чтимую икону Семистрельной Божьей Матери[32].

Четверым бобылям поставили ладный дом с украшением в виде конской головы на охлупе[33]. (Пятеро из девяти холостяков к тому времени уже оженились на девицах, рожденных еще в дороге к Забайкальскому скиту и в первые годы жизни в нем. Дочь Никодима – Настя – вышла замуж, по примеру отца, одной из первых в пятнадцать лет.)

Избы строили в традициях общинной жизни: глухим задом к ограде, лицом с оконцами к центру – «круговое поселение». Срубы все из кедра, только обитель наставника с молельней из лиственницы. Внутри жилищ такая свежесть – не надышишься!

Потолки из тесаных плах сверху промазали глиной и засыпали опавшей, но еще не перепревшей хвоей. Венцы конопатили мхом. Оконца с крепкими рамами затягивали тайменевыми пузырями. Выкладывали из дикого камня печь. Вокруг нее подвешивали к потолку жерди-перекладины для сушки одежды и обуви. За печью полати – помост для сна.

В красном углу божница с образами. Вдоль продолговатого стола – широкие лавки. По стенам деревянные «костыли» для одежды, домашней утвари, пучков травы; полки для чаш больших и малых. Возле домов ледники, навесы для вяленья рыбы и мяса. Все поселение обнесли временной оградой, которую со временем заменили высоким частоколом из заостренных стволов лиственницы.

По праздникам братия собиралась в избе Маркела. Пели псалмы во славу Господа, милостивого к ним каждодневно. Слушали игру свирели или рожка доморощенного музыканта Онуфрия. Кто-нибудь тут же затягивал старинную песню. Их они знали во множестве, особенно Марфа и жена Онуфрия – Ксения. Остальные на голоса красиво подпевали.

Онуфрий из обычного рожка извлекал такие переливы, что у суровых скитников невольно выступали слезы. Столько заветных воспоминаний пробуждали они. Кому-то слышался в них колокольный звон, запомнившийся с детства, кому-то колыбельная матери, кому-то торжественные службы в Ветлужском монастыре, а кто-то заглядывал в укромный уголок своей души…

В пору обживания нового пристанища в мир не выбирались. Дел и так было с избытком. Помимо стройки, заготовки даров тайги и сельхозработ, выделывали шкуры добытых зверей. Сучили из конопли и крапивы волокно и ткали из него половики, мешки, а из конопли ткали полотно даже для одежды.

В первые два года из-за малой площади пашни они старались экономней использовать ржаную муку, смешивая ее с мукой из рогоза. Чисто ржаная шла лишь на просфоры и хлеба в дни двунадесятых праздников. Интересно, что на протяжении многих лет наблюдалась благоприятная для урожая закономерность: на следующий день после завершения сева пашню поливал обильный дождь.

Несколько дуплистых деревьев, заселенных пчелиными семьями, разведали еще в первый год. После Медового Спаса Никодим взбирался на помеченные деревья и, оберегаясь дымарем, осторожно вынимал часть заполненных янтарным медом сот для лакомства в праздники и приготовления лекарственных снадобий. В хороший год собирал до двух пудов.

Посещения ярмарки

Громада безлюдного пространства и непроходимые горы надежно укрывали новорожденный скит от мира. Старолюбцы основательно обжились в щедром кедровом урочище, постепенно расширяя для себя границы приютившей их Впадины.

Четыре года они не покидали ее пределов. Но на пятый, после Великого поста, необходимость пополнения огнеприпасов, инструмента и прочей утвари, а также соли принудила снарядить ватагу из четверых мужиков в казачий острог[34], возле которого каждый год проходила весенняя ярмарка. Помянули добрым словом схимника, который не поленился изобразить, как из Впадины пройти к нему. Слава Богу, острог находился не на западе, а на востоке, и не нужно повторять страшный путь через пороги Глухоманки до Чертовой пасти.

Чтобы было на что менять товар, скитники всю зиму промышляли пушнину: в основном ценного соболя и носкую выдру. А еще летом, наученные когда-то Лешаком, намыли немного шлихового золотишка.

Путь к острогу пролегал через восточный стык Южного и Северного хребтов. Ходоки шли на снегоступах вдоль тропы-борозды, набитой горными баранами. Местами встречались их лежки, клочья шерсти, старый и свежий помет. Похоже, животные обитали здесь давно, добывая корм на малоснежных, прогреваемых солнцем террасах.

Тропа вилась по отвесным кручам, тесным карнизам, нередко зависала над жуткими безднами: вниз глянешь – озноб пробирает до пят.

Наконец головокружительные участки остались позади. Скитники выбрались на перевальную седловину и, перейдя на восточный склон, нашли безветренное место. Вырыли в снегу яму. Расстелили мягкие оленьи шкуры, поужинали и легли спать, прижавшись друг к дружке. Сквозь меховые одежды холод не проникал, спалось крепко. С восходом солнца начали спуск.

Сойдя на пойму какой-то речки, путники на третий день соорудили на нижних ветвях старой березы лабаз. Сложили в него часть припасов для обратной дороги: лепешки, вяленое мясо, комки мороженой брусники; все это укрыли корьем и придавили парой валежин. После этого двинулись на север по ровной белой ленте с многочисленными нартовыми следами – оленные эвенки на ярмарку проехали. Благодаря накатанной дороге ходоки одолели оставшийся путь до острога за два дня.

Располагался он на высоком береговом куполе у подножья изъеденного ветрами кряжа. В начале семнадцатого века здесь заложили казачий пост, разросшийся со временем до деревянной крепости с двумя сторожевыми башнями: «воротной» – с выходом к реке и «тынной» – с бойницей и пушкой, направленной в сторону леса.

В этих диких и безлюдных местах острог являлся важным опорным пунктом для продвижения промышленного люда на восток и был известен всей округе. В обязанность служивых также входил сбор ясака с местного населения. Сюда каждую весну съезжались на оленьих упряжках окрестные якуты, кочевники-эвенки и купцы с Аяна. Шумное многодневное торжище проходило прямо на реке, перед крепостью.

В такие дни к столбам печного дыма острога, подпирающим остекленевший от мороза небесный свод волнистыми, расширяющимися вверх колоннами, прибавлялись десятки дымов из чумов кочевников и промысловиков. Дым, поднявшись до вершин горных гряд, смешивался слабым течением ветра в одну белесую крышу, зависавшую над ярмаркой, будто специально для защиты многоликого торжища от стужи.

Пространство перед острогом заполняли нарты с товаром. На одних – пухлые связки мягкой рухляди[35], туеса с брусникой, мешки с орехами, мороженой дичью. На других – тюки с чаем и табаком, свинцом и порохом, мешки с сахаром и солью, ящики с гвоздями и скобами, топорами и ножами, рулоны материи, горы посуды. Отдельно, под присмотром казака, продавали ружья, боеприпасы.

Тут же ходили поп с дьячком. Батюшка читал проповеди, вел беседы, увещевал эвенков и якутов креститься в православие.

Торговый люд тоже времени даром не терял. Поил «сердитой водой» доверчивых инородцев и скупал у захмелевших за бесценок таежные дары. С особым усердием выманивали соболей. Видя такой грабеж, скитники брезгливо отворачивались:

– Экая срамота! Не по совести поступают, а еще православные!

– Ровно басурмане какие. В прежние времена такого нечестия и в мыслях не допускалось.

А эвенки, дивясь пристрастию русских купцов к собольему меху, наоборот, еще посмеивались над ними промеж собой: