Убийственно розовый сад - Пенроуз Диана - Страница 3

Миссис Эджкомб, будучи женщиной принципиальной, не назвала имени своего информатора, но Джону не нужны были прямые улики. Он знал. И в тот момент, когда его взгляд встретился со взглядом Пенелопы в школьном коридоре после разбирательства, что-то щелкнуло. Детская неприязнь, как перезревший плод, упала и разбилась, а на ее месте проросла настоящая, холодная вражда.

Их школьная жизнь превратилась в поле боя с ежедневными диверсиями. Джон, используя свое влияние, следил, чтобы Пенелопу всегда выбирали последней в команды на физкультуре, а его друзья «случайно» сталкивались с ней, рассыпая ее вещи по коридору. Однажды он подменил ее идеальный чертеж по геометрии на лист с каракулями, за что она получила выговор. Пенелопа, в свою очередь, действовала точечно и изобретательно. Она узнала, что Джон панически боится пауков, и как-то раз его пенал с громким криком вылетел в окно, когда из него выползло безобидное существо, подброшенное накануне. Потом «случайно» пролила воду на его каллиграфически выведенное сочинение, а в день, когда он должен был представлять свой проект по физике, шепнула самому болтливому мальчику в классе совершенно неверную, но очень убедительную формулу, которую Джон сгоряча использовал и был публично осмеян учителем.

Казалось, с окончанием школы их пути должны были разойтись, но судьба распорядилась иначе. Оба они поступили в один и тот же колледж на факультет ландшафтного дизайна, и противостояние обрело новое, взрослое дыхание. Теперь Джон, используя связи отца, «забывал» включить ее имя в списки на престижные практики и исподтишка вносил правки в ее чертежи в общих проектах. Пенелопа в свою очередь научилась играть его же методами: как-то раз перед важнейшим просмотром у всего их курса «случайно» зацвели подброшенные ею в кампус аллергенные растения, и Джон, страдающий сенной лихорадкой, вынужден был представлять свой проект с красными слезящимися глазами, беспрестанно чихая. Их война стала тише, но оттого лишь изощреннее, переместившись из школьных коридоров в аудитории и профессиональное поле.

Школьные и студенческие годы остались позади. Пенелопа, отучившись, перебралась в столицу и нашла себя в мире цифр и бухгалтерских отчетов. Воспоминания о Джоне Франклине потихоньку блекли, как и сама Розмари-Хилл в ее памяти.

Когда же печальные обстоятельства заставили ее вернуться в деревню, она без особого удивления узнала, что в первый же год после ухода ее отца из числа участников «Фестиваля последняя роза» стал Джон Франклин. Это казалось настолько закономерным и предсказуемым, что даже не вызвало эмоций – просто констатация давно известного факта.

В Розмари-Хилл, где жизнь текла неспешно и предсказуемо, соседи с удовольствием делились местными новостями с вернувшейся Пенелопой. За кружкой чая в булочной миссис Хиггинс с упоением рассказывала, как Джон Франклин наконец взял свой первый приз на фестивале.

«Талантливый парень, чего уж там, – причмокивала она, – даже когда твой батюшка всех на дистанцию отправлял, этот Джонни ему бока подпирал. Розы у него – картинка, сорт к сорту, но… души в них нет, знаешь ли. Холодные они какие-то».

Та же история в разных вариациях повторялась и в парикмахерской, и у почты. Все сходились в одном: когда Патрик Дэй вручал тому главный приз, Джон вместо благодарности влез в микрофон и заявил на всю площадь: «Приятно получить награду из рук человека, который так долго ее незаслуженно забирал. Теперь-то, с объективным жюри, у настоящих талантов появился шанс».

«А твой-то отец, – восхищенно добавлял парикмахер Джин, намыливая кисть для бритья, – даже бровью не повел. Посмотрел на него спокойно так и говорит: “Садоводство, сынок, не в одном цветке, а в том, чтобы каждый год саду верным быть”. Вот это класс! Все сразу поняли, где мастер, а где…» – Джин многозначительно щелкнул ножницами.

Следующие несколько лет Джон Франклин по-прежнему занимал первое место, но уже не позволял себе подобных провокационных речей. Впрочем, он все равно умудрился, что неудивительно, снискать славу одного из самых неприятных, хоть и успешных, садоводов Розмари-Хилл.

И сейчас, стоя у окна своего магазина, Пенелопа с удивлением ловила себя на мысли, что в этом году ей впервые с момента кончины отца по-настоящему захотелось сходить на конкурс. Хотя бы в качестве зрителя. Причина была проста и весома: в этом году у Джона Франклина появился настоящий соперник. Им оказался Уильям Корнуэлл – такой же молодой и амбициозный садовод, прибывший в Розмари-Хилл из соседнего городка Сент-Мэри-Кроу специально ради состязания. В жизни деревни, где главными событиями были смена сезонов и воскресные ярмарки, фестиваль давно уже стал не просто конкурсом. Это был театр, где на фоне роз разыгрывались человеческие драмы, плелись интриги и репутации могли как взлететь до небес, так и рассыпаться в прах.

Мысль о том, чтобы увидеть, как чей-то новый талант бросит вызов заносчивому Франклину, была заманчивой. Однако судьба распорядилась иначе. Крупный заказ на праздничную композицию именно для дома Франклинов, заставил ее остаться. Ирония ситуации не ускользнула от Пенелопы. Очевидно, семья Франклинов не допускала возможности поражения.

Так что она вернулась к своим лилиям, и в ее распоряжении оказался лучший, хоть и отдаленный, зрительный зал – собственное окно. Судя по оживленному движению у подножия холма и сосредоточенным фигуркам жюри, перемещавшимся между экспонатами, оценка подходила к концу. С минуты на минуту должны были объявить победителя. Пенелопа знала, что затем лучшие розы поднимут на специальные деревянные постаменты, похожие на подиумы для чемпионов. Рассмотреть с такого расстояния, чье именно лицо озарится триумфом, было невозможно. Но сам момент – этот кульминационный всплеск эмоций, торжественную тишину, сменяющуюся аплодисментами, – она видела отлично.

Дальнейшие события развивались стремительно и тревожно. Сначала Пенелопе показалось, что до нее донесся всплеск ликующих криков – значит, победитель объявлен. Но мгновение спустя она с холодом в животе осознала: в этих звуках не было радости. Это был слившийся воедино гул испуга и недоумения. Она прильнула к стеклу, следя за тем, как десятки маленьких фигурок внизу, у подножия холма, бестолково засуетились. Одни, словно испуганные муравьи, разбегались от деревянного помоста, другие, напротив, сбивались в плотную, беспокойную толпу в его центре.

Инстинктивно Пенелопа распахнула окно. Порыв внезапно налетевшего ветра донес до нее еще более отчетливый взволнованный гомон, в котором прорезались отдельные испуганные возгласы. Воздух вокруг, еще минуту назад напоенный покоем, словно сгустился, наполнившись липкой, щекочущей нервы тревогой.

Пенелопа стремительно развернулась и почти бегом поднялась по узкой лестнице в свою спальню на втором этаже. В нижнем ящике прикроватной тумбочки, под стопкой старых журналов, лежала ее детская подзорная труба – реликт давнего увлечения, когда она по вечерам пыталась разглядеть на темном небе далекие созвездия, названия которых заучивала вместе с отцом. Тогда звезды казались ей такими же загадочными и манящими, как головоломки в ее любимых книжках.

Она схватила легкий, обтянутый кожей цилиндр, стремглав спустилась вниз и, прислонившись к косяку двери, приложила окуляр к глазу. Дрожащими пальцами принялась крутить колесико наводки на резкость. Труба была совсем любительской, и картинка подрагивала, но все же сократила расстояние между Пенелопой и разворачивающейся драмой настолько, что общая картина прояснилась.

Толпа на холме не рассеивалась, а, наоборот, росла, и в ней, словно белые островки, заметались люди в медицинских халатах. Сердце Пенелопы екнуло. Происходило что-то серьезное. И явно нехорошее.

Первой, почти машинальной мыслью было: «Миссис Эджкомб». Бывшая учительница Пенелопы, а ныне почтенный, глубокоуважаемый член жюри, разменявший девятый десяток, могла почувствовать себя плохо от волнения или жары. Возраст, все-таки. Эта мысль вызвала приступ тянущей жалости.