Убийственно розовый сад - Пенроуз Диана - Страница 2

Отец любил эту родинку и ласково называл ее «моя метка». Каждое утро, будил он дочь или провожал в школу, он непременно находил момент, чтобы коснуться этого места губами, ставя невидимую печать своей бесконечной любви.

Пенелопа собиралась поставить очередную подготовленную лилию в вазу, как вдруг ее взгляд упал на прикорневую часть стебля, погруженную в воду. Она сузила глаза. Вода была идеально прозрачной, но на самом стебле она заметила едва уловимый маслянистый отлив.

«Странно…» – не оформившаяся мысль мелькнула и погасла, отложенная в сторону более насущными задачами.

Она отложила цветок в сторону, чтобы позже промыть стебель, и потянулась за следующей лилией. Ее внимание уже переключилось на новую композицию, которую предстояло собрать, как вдруг с мягким, моторным урчанием на подоконник запрыгнул Сэр Персиваль. Он грациозно прошелся между вазами, виляя хвостом-плюмажем, и ткнулся своим прохладным влажным носом прямо в родимое пятнышко под глазом хозяйки. Это был их утренний ритуал, унаследованный от отца Пенелопы, – словно волшебная кнопка, нажав которую, он будил в ней не просто тело, а саму душу.

– Привет, Персик, – мягко сказала Пенелопа, почесав его за ухом. – Хочешь погулять?

Кот в ответ бурно помурлыкал, и Пенелопа, отложив секатор, направилась к двери. В этот момент ее взгляд упал на приоткрытый ящик с инструментами. Вчера она перекладывала его содержимое и точно помнила, что оставила маленькие садовые ножницы с синей ручкой сверху. Сейчас же они лежали под парой перчаток лезвиями вниз.

Пенелопа на мгновение замерла. Она не была человеком беспорядка – каждая вещь в магазине имела свое место. Пенни мысленно восстановила цепочку: утром заходила миссис Хиггинс за букетом хризантем, суетилась и просила совета. Она стояла как раз у того ящика. Вероятно, в поисках подходящей ленты Пенни отвлеклась, случайно сдвинула ножницы, а потом, торопливо закрывая ящик, просто сунула их под перчатки, чтобы он легче защелкнулся.

«Любопытно, – мелькнуло у нее в голове. – Беспорядок – это всего лишь нерасшифрованная закономерность».

Улыбнувшись этой мысли, она поправила сбившиеся пряди волос и открыла дверь для Сэра Персиваля, который уже нетерпеливо бил хвостом по полу. Дверь отворилась с мягким скрипом, и Персиваль мгновенно, словно рыжая жидкость, просочился в едва заметную щель. Пенелопа распахнула ее полностью и вдохнула свежий, непривычно теплый для октября воздух. И ей почудилось, что она улавливает в нем тончайшие нотки роз, пышным ковром расстилающихся сейчас на холме. На секунду ее накрыло почти непреодолимое желание – бросить все заботы и отправиться на конкурс. Ведь на заднем дворе ее маленького магазина давно ждали своего праздничного часа великолепные чайно-гибридные розы сорта «Глория Дэй». Она обожала эти розы: именно в их честь получила свое второе имя. Ее полное имя было Пенелопа Глория Дэй.

Однако мгновение спустя она пересилила это желание. Шумно выдохнула, затворила дверь и быстрым шагом вернулась к окну, к своей любимой, хоть и немного рутинной работе. За всю свою жизнь Пенелопа ни разу не принимала участия в «Фестивале последней розы». Отчасти потому, что тщеславие было ей чуждо в принципе. Но главной причиной была память об отце. Она боялась, что никогда не сумеет достичь его высоты. Вершины, которые он брал год за годом, прежде чем войти в судейскую комиссию, казались ей непреодолимыми. Хотя она и понимала разумом, что с тех пор, как ее отец перестал занимать первое место, его занимали другие люди. В частности, победителем последних двух лет становился ее старый знакомый, юноша по имени Джон Франклин – кстати, тоже названный в честь вида розы. И выращивал он иной сорт – не то из принципа, не то по каким-то одному ему известным причинам.

Пенелопа знала его с самого детства: они прошли бок о бок всю школу, а затем поступили в колледж на одну и ту же специальность, и с первых дней между ними зародилась плотная, почти физически ощутимая горьковатая неприязнь. Их взаимная вражда не имела под собой глубоких оснований. Это был один из тех случаев, когда дети, словно по случайному наитию, безо всякой видимой причины решают, с кем будут дружить всю жизнь, а с кем – существовать на разных полюсах.

Они были двумя полюсами, двумя разными мирами, случайно столкнувшимися в тесном пространстве школьных коридоров. Джон Франклин – харизматичный, громкий, с преждевременной уверенностью лидера, умеющий очаровывать и манипулировать. Его амбиции были подобны сорнякам – агрессивным и быстро растущим. И для их подпитки он избрал весьма простой и приземленный способ: старался возвыситься, унижая других. Первой и самой удобной мишенью стала тихая Пенелопа Дэй с ее книжками и вдумчивым взглядом. Именно он с безжалостной прямотой детской жестокости обратил всеобщее внимание на ее родимое пятно, превратив его из точки отцовской любви в мишень для ежедневных насмешек.

Но Пенелопа с годами, как роза, что выпускает шипы для защиты, научилась давать отпор. К четвертому классу их стычки переросли в настоящую войну. Она не оставалась в долгу, оттачивая свое остроумие до бритвенной остроты, и ее колкости порой очень сильно ранили Джона. Они соревновались во всем: за лучший проект по естествознанию, за внимание строгой учительницы литературы, даже за то, кто первый добежит до столовой, – все было полем битвы.

Одним из самых ярких эпизодов этого детского сражения стала история с классным журналом. Пенелопа помнила тот день в мельчайших деталях: как пахло книгами и старыми партами, как солнечный луч пылился на карте мира над доской. Миссис Эдж-комб, их обычно невозмутимая учительница, стояла с пустыми руками и растерянным лицом, объявив, что журнал с оценками и посещаемостью исчез. Она прочла длинную, унылую лекцию о честности и ответственности, но ее слова повисли в воздухе, не находя отклика.

Пенелопа, сидя с прямой спиной, слушала, но мозг уже работал в другом режиме. Ее светло-карие глаза медленно скользили по рядам, сканируя лица одноклассников. И вдруг ее взгляд зацепился за Джона. Он сидел, развалившись, с нарочито преувеличенным выражением скуки, глядя в окно. Но его пальцы нервно барабанили по крышке парты, а уголок рта подрагивал в едва уловимой усмешке. Это была первая деталь. Вторая пришла к ней позже, по дороге домой, когда она, переступая через треснувшие плитки тротуара, обдумывала случившееся. Ее мысли, обычно занятые головоломками и шифрами, нашли новую задачу. Тогда она еще не знала слова «мотив», однако это не мешало ей рассуждать. Кому это выгодно? И ответ пришел сам собой: только Джону. Только ему, чьи не самые блестящие оценки могли вызвать гнев требовательного отца, было нужно скрыть улики.

На следующее утро, когда пропажа не нашлась, Пенелопа действовала с холодной решимостью стратега. Она подкараулила его в пустом коридоре, где пахло воском для пола и доносилось эхо из спортзала.

– Джон, – тихо сказала она, преградив ему путь, – я знаю, что это ты взял журнал.

Он остановился, и на его лице мелькнуло неподдельное удивление, быстро сменившееся привычной маской высокомерия. Он шагнул ближе, пытаясь запугать ее ростом и напором.

– О чем это ты, Пятно? – он ядовито растянул прозвище. – Бредишь? Лучше проваливай, пока цела.

Пенелопа не отступила, хотя ее колени слегка дрожали. Она сделала свою ставку, глядя ему прямо в глаза.

– Верни его миссис Эджкомб. Тихо положи на место, и я забуду, что видела тебя в тот день возле учительского стола. Никто не узнает.

Она предлагала перемирие, выход без потери лица. Но Джон, ослепленный злостью и, возможно, страхом, лишь прошипел:

– Только попробуй кому-то проболтаться, и я сделаю так, что тебе больше ни в одной школе жизни не будет.

Он не вернул журнал, решив, что одноклассница блефует. И тогда Пенелопа с тяжелым камнем на душе, но с уверенностью в своей правоте пошла к миссис Эджкомб. Она не кричала и не обвиняла, а спокойно изложила свои доводы: его мотив, его странное поведение и свою догадку о возможном месте: он мог спрятать журнал недалеко, чтобы потом вернуть, когда шум утихнет. Оказалось, она угадала. Джон, не мудрствуя лукаво, засунул его под отставшую половицу в соседнем классе, прямо под кабинетом завуча. Для Пенелопы это была не просто победа в детской ссоре. Это было первое осознание силы собственного ума: способности видеть связи там, где другие видят лишь хаос.