Сон синей совы - Борх Хьюго - Страница 6

Обряды для мертвых

Я давно знал, как и Дрон, который прошел все заброшки, – хочешь войти в дом заброшенной деревни – поклонись ближайшим дворам, что в округе, да поспрашивай разрешения – уж дадут знак, будь уверен. Ведро упадет в колодец, дверь скрипнет, со стены слетит коромысло на пол, даже грохот посуды – все это сигналы: входи, мол. Мы ничего из этого не сделали. А ведь видели в зарослях останки ветхого жилья, густые там заросли, но мы видели. Не пошли, – не поклонились холмам, – не спросили разрешения. – Все проще пареной репы, – сказал один из нас, а именно я. – Мы должны провести ритуал благодарения хозяину. – Благодарения, что пропал наш друг? – уточнил Сева. – Да, пусть нам его только вернут живым, – сказали мы на пару с Дроном. – Кто вернет? Призрак? Леший? Какой-нибудь психопат? – не унимался Сева. Дрожь пробегала по коже. Мы качали головой, боясь представить, с кем или чем имеем дело. Надо оставить хлеб и воду в красном углу. Нашли, поставили. Надо навести порядок. Но не подметать – мало ли что. Очистили стол. Перед поминальной трапезой хозяин три раза обходил вокруг стола с караваем и зажженной свечой, поминая по именам всех умерших родных, да и всех остальных земляков, приглашая души к трапезе со словами: «Прыбывайце к гэтаму сталу!» Это вспомнилось участникам нашей скромной экспедиции. Мы обошли стол со свечой и хлебом – слова проговорили на три раза. Мы знали: люди верили, что во время произнесения слов ритуального приглашения предки выходят из могил и приходят за стол поминальных кушаний. Так тому и быть. Мы ждали Касьяна. Вслух произносить его имя было нельзя. У кого что осталось, выложили на стол. Аккуратненько. Еще что надо сделать? Взяли стакан, налили в него из фляжки остатки водки. Каждый поднимал стакан и произносил: «Будзь здароў, дзед» – и плескал виски через разбитое окно; брал по кусочку хлеба, печенья, хлебцов и выкидывал за окно. Полотенце, длинное, висело у двери, – а вдруг на нем спускали гроб в могилу, потом принесли сюда и намотали у входа? Допустим, Касьян здесь. А что делать с полотенцем? Касьян нахмурился, так показалось. Зацепили кочергой и сожгли в траве. Нет, нам не приходило в голову, что мы занимаемся ерундой, но знали, дом принимает наши знаки. А как дом нас держал? Держал – и все. Попробуй объясни словами. Вернулись в дом, – лицо на портрете посветлело. Сейчас повеселее будет. Занавески сдернули. Окна раскрыли, пусть сыпятся стекла. Мы поняли, что бедолаги-кладокопатели плохо кончили. Но мы должны вырваться… Они не успели поживиться бесхозным добром, покопаться в барахле, устроить ночлег на скрипучей койке, позавтракать среди смрада и запустения? Да! Они пытались вырваться? Да! Что с ними случилось? Вот это было непонятно. Но с Женькой должно быть все нормально. Перед домом мы все выкосили, кустарник вырубили – нашли литовки, косы, ножи, топоры, – все инструменты ржавые, затупленные, но потихоньку косить-рубить можно. Все барахло, и фотографии с письмами, и порушенную мебель, и остатки старой изгороди собрали – снесли на костер посреди двора. В пустой комнате дома оставался стол с нашей скромной едой, а над ним – портрет Касьяна. И мы ждали его у костра: может, он придет, как минувшей ночью, и мы попросим простить Жеку, как бы тот ни провинился перед мертвяком. Стоп! У двери, дряхлой, покосившейся, на ржавых петлях, оставались грабли. Точно сейчас придет. А он не показывался. Бушевал огонь – а Касьян не показывался. Мы ходили вокруг и пели, пока трава не стала послушной и не улеглась под ногами. Мы ходили и пели, пока не сожгли все начисто, пока в 00:20 не бросили в костер чемодан со всеми бумагами – и грабли, которыми он однажды, случайно или намеренно (будем верить, что все же нечаянно), ударил беременную жену, и у нее случился выкидыш. Касьян к нам так и не вышел. Мысленно мы простились с нашим другом, понимая, что это могло произойти с каждым из нас. Ночью искать его по лесу бессмысленно, как ни цинично выглядит. Но мы надеялись, что дух Касьяна успокоился. И Женька выйдет из темноты леса, как ни в чем не бывало. Ведь было ощущение, что подобрел Касьян на настенном портрете, и даже на другой фотографии, где Касьян с Марьей у кого-то в гостях. Марья оторвала себя здесь, да не полностью. Узнаваемо ее платье, она стоит в нем на другом фото одна. Зато в письмах не могла оторвать себя от Касьяна – схоронила его, а душа не на месте. Взялась сны свои описывать. Вот момент был в нашем скромном расследовании – так мы и уставились друг на друга. Еще бы! Перед нами были письма Марии, писала, да не отправила ни одного. И во всех снится ей Касьян. А чего перед костром вспомнили про письма? Письмо было, где Мария описывает наш костер, задолго до этого момента, много лет назад… Невероятно. Вот так штука. Нашли слова ее и прочитали вслух, как молитву: «Стоить костер, все становятся так кругом, а Касьян стоить под окном уже и открывает занавески. И кругом костра стыят и поют. Стыят вокруг и к окну поворачиваются и поют. Тожа ж уже уходют души, видишь, улетает тада ж…».Она посещала нас сегодня – мы слышали ее голос, может, она с нами у костра, в котором сгорит то, что так тяготило Касьяна. Не случайно мы встретили сову. Она не ухала, не шипела, она неподвижно сидела на ветке сосны, ближе к стволу, как чучело из зоологического музея.

Дрон нас просветил. Молчание совы было закономерным в это время года. Весной происходит брачный период и выведение птенцов, и там они ухают «во всю ивановскую», а вот летом они обычно молчат в период линьки. Мне показалось, или на самом деле, но сова какая-то синяя. Она не двигалась. Вообще. Ни одно перышко не колыхалось на ветру. Но ее голова, казалось, слегка повернулась вслед за нами. Я почувствовал на себе этот взгляд – пустой, немигающий, уничтожающий. Птица запоминала наши лица.

Наступил момент, когда мы не боялись поднять глаза на пустые окна дома. Момент, когда легче стало на душе. Стало быть, дом отпустил нас. Нет, но поверить, что она так точно описала наш костер, было трудно. Мы не смогли сжечь то письмо и опять перечитали слова Марьи про костер Касьяна. Один из нас, Сева, рвался на то место, будто Женька сидит там, ждет нас и плачет, что мы не приходим. Бред, конечно. Была слабая надежда, что он заблудился, а потом вышел в Духово и там нас ждет. Хоть бы так. Когда начало светать – мы пошли в Духово. И здесь случилось необъяснимое. Сначала Дрон сказал нам, что идет за Женькой и повернул обратно, и скрылся в чаще, а потом Сева сказал мне, что идет за Женькой и Дроном, и тоже скрылся в чаще…

После, после, после…

Меня нашли лежащим в чужом огороде, между рядами картошки, на краю Духово, завели в избу, потом отвезли в город, – все это было у меня перед глазами, как в бреду. Когда я немного очухался, следователь спросил про ребят, назвав их по фамилиям…Значит, все это был не сон. Меня ждали задержание, камера, подозрения и допросы. Я все рассказал, не раскрывая только наши находки в доме Касьяна и обряд перед домом. Шли дни, недели, месяцы. Ребят так и не нашли. Они будто исчезли. Поиски отрядов спасателей и волонтеров никаких результатов не принесли…Мы перешли черту. И только я зачем-то остался.

Я вспоминал слова ночного гостя о том, что мы перешли запретную черту. И все равно спрашивал себя, почему я остался в живых.

Я почитал мифологию о лешем и сделал кое-какие записи. «В народных верованиях лесной дух в ночное время может являться в виде человека, особенно уставшего путника.

Волосы лешего спутанные и длинные, в них застревают ветки и трава; может быть плешь, у лешего обязательно есть борода. Именно она хранит силу лесного духа. Кожа лешего имеет зеленоватый оттенок, а глаза могут сиять, как угольки, а могут быть мутными, как вода, в которой растворили мел. Неотъемлемая особенность лешего – это хромота, поэтому он будет опираться на палку, лопату или грабли. Но все обманчиво, – при желании леший легко догоняет странников и уводит в лес.

Леший в лесу играет роль своеобразного оборотня, – то вырастает, как медведь, то бегает между пнями как соболь.