Сон синей совы - Борх Хьюго - Страница 5

Наши восемь глаз все еще лежат на портрете мужчины. Что-то в нем есть, что-то завораживает. Ну конечно, это тот самый человек, что приходил ночью к костру. Пиджак серый, рубашка старомодная, и прическа… волосы зачесаны назад, и наверняка для фиксации смазаны сахарным раствором – ведь бриолином в лесу не разживешься. Лицо, прическа и одежда совпадают. Немного мешает отражение света из окна, но никто не сомневается: перед нами один и тот же тип. Выходит, он здесь живет. Снимаем портрет, сохраняем на нем «столетнюю» пыль, на обоях остается светлое пятно (давно портрет не снимали). На заднике надпись: «Касьян Кудим. Д. Черная Грязь. 1956 год». Человек, который на снимке, имеет возраст лет 50–55… Сейчас ему бы стукнуло за 110, не меньше. У костра мог быть его сын или внук. Сыну его, в лучшем случае, 70, а скорее всего, 80 лет. Ночному гостю можно дать, как и человеку на снимке, 50–55. Ночной человек мог быть просто похож на хозяина на портрете – что здесь такого? Вот и деревянные грабли: с такими же он вышел из леса. Держатель из ствола тонкого дерева, на конце выглядит как рогатка. Схватили их, будто они сейчас все расскажут. А слой пыли на граблях в 2–3 миллиметра, ровненько покрыто так. Выходит, не с этими граблями явился гость. Наконец, самая реальная версия. Какой-то псих лазит по заброшкам. Напялил старую одежду. Назвался давно умершим Касьяном, таскает ночью с собой грабли, а может, и вилы припрятал, и топор, чтобы стращать походников. Скажем, оберегает места от чужаков. Не важно, Касьян ему дед или вообще никто. Сходство может быть случайным. И прическу заделать под Касьяна тоже много ума не надо. Значит, живет он где-то поблизости, прячется сейчас вон в том ельнике. И здесь был недавно: на столе пыли меньше, чем на утвари. А чего он с нами не разговаривал – тоже есть объяснение: зло переполняет человека, вот он и бесится. По всему выходит, мы имеем дело с сумасшедшим.

Смятенный дух Касьяна блуждает по лесу

Чего от него ожидать, если он следит за нами? Беремся изучать письма, может, что-то прояснится. Начали с открыток. Касьяна и Марию поздравляли с Новым годом. О детях ни звука. Письма были от какой-то Нины, да еще Евдокии. В письмах сложно было разобрать почерк, но опять же: ни в начале письма, ни в конце дети не упоминались… Выходило так, что супруги были бездетные. Резонно предположить, что у Касьяна был второй брак, и остались дети, – так нет же, он рано женился на Марье. А письма самые первые – с пожеланиями первого ребенка, и вот оно! Кто-то поддерживал Марию, видимо, она до этого признавалась, что беременна. Дальше ни слова об этом. Правда, попалось одно странное письмо, в пятнах, помятое, с размытыми кое-где чернилами от той же Евдокии. В нем было сказано, что Касьяну надо сходить в церковь, что грех взял на себя, что до слез жалко Марию, такая беда с ней, а ниже, после слов прощания, был приписан адрес важного врачевателя в городе, в котором жила Евдокия. Дополнительно указывалось, что Мария обязательно должна тому лекарю написать и показаться, и Евдокия встретит ее на вокзале и сопроводит. Из скупых слов все складывалось так, будто Мария потеряла то ценное, что берегла, да не уберегла. На что надеялась, да напрасно. Вот почему не висит рядом с Касьяном портрет Марии, и среди фоток нет ни одной, где они вместе. Оторвала она себя от него на всех фотках, не простила ему чего-то. Надпись на обороте «Касьян и Мария Кудим», но половинка фотки с Марией оторвана. По всему выходило: ночью нас навестил сам Касьян. Ну бред же! Он давно покойник. Но душа-то его мечется. Мы сделали попытку узнать, а дата сегодняшняя, 3 августа, – может, она как-то связана с Касьяном? Нет, никак. День рождения у него зимой, хоронили его тоже зимой, а потом, через несколько зим, не стало и Марии. Оставались дни поминовения. Вспомнили, что 3 мая – Радоница; 11 июня – Троицкая вселенская родительская суббота; 5 ноября – Дмитриевская родительская суббота. А память работает отменно, когда нет надежды на интернет. Дрон выходил во двор, искать колодец, и сейчас вернулся. Он обнаружил колодец, но утверждал, когда заглянул в него, на него смотрело лицо Женьки. – Пошли отсюда, – призывает Сева, так и не нашедший своей гитары. – Жуть какая-то, – говорю я.

– А сколько времени? – вдруг очнулся Женя.

– Е-мое! Мы здесь уже четыре часа, – отвечает ему Дрон.

«Не может быть, – думаю я. – Ну как не может? Зашли – двух не было, а сейчас почти шесть часов. Скоро начнет темнеть. Третью ночь в палатках… да мы с ума сойдем». В сенях мы встали и ни с места. Со двора слышались звуки песни, да что там слышались, – разливались звуки тонкого женского голоса, исполнявшего тоскливую песню, как на поминках, а вокруг ни одной живой души. Прислушались – да это ж колыбельная. «О, баю, баю, баю, Не ложися на краю, Придет серенький волчок, Он укусит за бочок, И потащит во лесок. О, баю, баю, баю, Потерял мужик дугу, Шарил-шарил, не нашел, Сам заплакал и пошел».

Дверь из сеней на улицу была прикрыта, мы припали к щелям, но ничего не разглядели. Дикость какая-то. Откуда? Вышли. Смотрим, – из трубы сарая идет дым. Да нет, скорее за сарай мы приняли баню, низенькую баньку, и ее кто-то топит. Хорошо топит. Но к строению прохода нет: дверь заколочена, прижата каркасом перевернутой телеги, заставлена бочками, бидонами, ведрами. Будто там тоже прятались. И вокруг бани заросли в два метра, выше, чем перед избой. Окошко настолько мизерное, что снаружи проникнуть может только кошка. Она и затопила баньку, – смеемся мы от растерянности. Начинаем дружно мяукать, лаять, хрюкать, подражая домашним животным. И лишь отрезвляющий голос Дрона нас останавливает – Осторожно, смотрите под ноги! Тут с крыльцом не ладно. Гнилое, это понятно. Провалиться можно, ясно. С крыльцом ничего, да усыпано все крупой. Не заметили ее, когда сюда шли, или ее не было. Насыпано недавно. Кто-то намекает, может, нам? Стоп, стоп, нам пора раскинуть мозгами. Дым, крупа, что еще? Полотенца намотаны на углах. Когда входили, всего этого не было. Куда мы вляпались? Дым из бани в обрядах имел свое значение. Так звали мыться покойника. Ставили ему тазик и клали березовый веник. А крупой покойника заманивали за стол обеденный, крупу сыпали в гроб. Вот и полотенца, намотанные в сенях у входа и на заваленном заборе: на них опускали гроб в могилу, а потом наматывали у калитки и дверей – приглашали покойника вернуться.

– А-а-а! – сказал один из нас. – Тот человек ночью сказал: «мёртвый». Да! Мы просто охренели. И без труда собрали фразу: «Мертвый у угла не стоит, а свое возьмет». Вот что он сказал. По всему выходило, что он придет, вернется сюда. А что или кого он возьмет? И кто он? Я уже начал сомневаться в лешем. Возможно, речь идет о блуждающем духе. Покойник обижен на людей. Страх мы прочли в глазах друг друга. И не знали, откуда ждать опасности. По поверьям, если покойник не получал приношений, наступала месть духов. Но что это за месть? Не будет она нас доставать, когда мы уберемся отсюда? Допустим. А как это связано с тем шутником, что насыпал тут свежую крупу, на вид пшенку? «Весело, где-то прячется местный идиот», – подумала одна половинка нашей команды. «Или чертовщина?» – подумала другая. Но все молчали. Деревню надо было покинуть, пока не стемнело. Причем без ущерба здоровью, если кроме шуток. Вышли, услышали из леса крики, напоминающие, что человек заблудился, но уже все понимали, что это могут быть проделки Лесного духа, в каком бы виде он ни существовал. А из леса все сильнее раздавались душераздирающие крики. Оглянулись, – последним шел Женька, а его-то с нами уже не было. – Женька! – крикнул я.

– Да не ори ты! – осек меня Сева.

– Ты ж в лешего не веришь? – упрекнул я.

– Да, б…ть, помолчите вы, – вежливо попросил Дрон.

Через пару минут, как ни в чем не бывало, из-за деревьев показался Женька. Четыре пришельца скорым шагом направились к ближайшим кустам смородины, а там на север по компасу, в направлении Духово. Поначалу вздохнули, рюкзаки уже не показались такими тяжелыми. Но холод прошел по позвоночнику, и волосы зашевелились на затылке, когда мы поняли, что нас опять осталось только трое. – А где Женька? – спросили мы сами себя. И увидели потерянность в глазах друг друга. Мы сразу поняли, почему его с нами нет. И Дрон признался, что это ему Женька сказал про глаза ночного пришельца: сам он не видел, что у того глаза без зрачков. – К чему ты это вспомнил? – спросил я. – Ну как? Женька все приглядывался к нему… тот его и забрал. – Что значит – забрал? Ты что, прикалываешься? – стал упрекать Дрона Сева. И тут Дрон сказал неожиданную версию. Мысль его была такая. Женька сейчас в заброшенной деревне. Вот почему его отражение было в колодце. Его как бы Нечистая сила туда заманила, чтобы и мы вернулись. Но если вернемся – не выйдем. Лучше не поддаваться – дождаться Женьку в лесу. Вскоре он указал дрожащей рукой на землю. На влажной траве, прямо перед нами, тянулась цепочка следов. Но не наших. Босых. Слишком широких для человека. И вели они в деревню. Мы стали ставить зарубки на деревьях, привязывать лоскутки, чтобы Женька нас нашел. Мы ступили в густой темный ельник. Прошли его насквозь. За ельником тянулся редкий хилый березняк. Ноги уже были не такие свежие, но надо было сделать круг и дождаться Женьку. Попали в смешанный лес, а дальше увидели подлесок. Свалились на перевал. Ни линий электропередач, ни одной тропинки. Наоборот, пошли болотистые места. И их минули. Снова вышли к той же деревне. Дрон и Сева вошли в дом – никаких следов Женьки. Завалились во дворе, смотрим на небо. В таких случаях начинается паника, споры, ругань – да оно и понятно, но все выдохлись и молчат. Понятно и другое: дом не отпускает тех, кто в него пробрался. Те, кто был здесь перед нами, тоже испытали тревожные минуты и явно удрали, все побросав. И не важно, с какой целью они тут оказались. Седьмым чувством мы улавливали: Женька не вернется. Нужен какой-то обряд, чтобы вырваться отсюда вместе с ним. Уже никто в этом не сомневался.