Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг - Циль Антонина - Страница 3

– Молька – это как моль? – машинально поинтересовалась я.

– Да-а-а... я Молли, просто... худая и... эта... блёклая.

– Худая, – согласилась я, зная, что внимание девочки нужно переключить. Если этого не сделать, сама остановить истерику она не сможет. – Но не блёклая, а бледненькая. И очень симпатичная… если тебя подкормить.

Молли сразу затихла и вытаращилась на меня круглыми глазами. И, кажется, испугалась еще больше. Даже голову в плечи вжала. Я что-то не то сказала?

Глаза у ребёнка были потрясающими: ярко-голубыми и огромными. С личиком, правда, было что-то не так. И я не могла понять, что именно меня смущает: слишком острый подбородок? Форма лица чересчур аккуратным сердечком? Слишком крупные глаза? Мысленно махнула на это рукой и занялась более актуальными задачами.

И задачей номер один был... сам сон. Ну не бывает таких реалистичных снов. Даже если бывают, мне такие никогда не снились. Я всегда краем сознания понимала, что сплю. Иногда не могла сразу проснуться, в основном во время кошмаров, которые смотрела довольно часто, сильно устав или расстроившись. Но то, что происходило со мной сейчас, сном явно не было. Липкий пол, ядреный запах пота, ощущение каждой клеточки этого тела – непривычного, но явно моего.

– Молька, – сказала я, осторожно ощупав лицо без признаков асимметрии и радуясь, что говорю нормально. – Ты веришь в реинкарнацию?

– Чего? – напряженно уточнил ребёнок.

– Я неправильно выразилась. Реинкарнация – это рождение вновь. А здесь речь об обычном переселении души. Из тела в тело.

Молька осторожно покачала головой и слегка от меня отодвинулась. Я бы сама от себя отодвинулась, если бы могла. Тем временем пришлось со стадии отрицания сразу перейти в стадию принятия, минуя злость, торг и депрессию: коленям стало больно, спина ныла, и мне срочно нужно было встать.

Глава 2

Подняться самой не вышло – верхняя часть тела упорно тянула к полу. Хорошо, что на помощь пришла Молька. Получилось своеобразное «тянем-потянем» и «тяни-толкай», и, в конце концов, я с трудом встала на ноги.

Голова немного кружилась. Но сердце уже не колотилось так бешено, как пять минут назад. Игла в мозгу пропала, но о ней всё ещё напоминала тупая боль. В сознании медленно формировалась не очень приятная и даже можно сказать пугающая мысль. Что если это не сон?

Во время магнитных бурь мне почему-то часто снились кошмары. В основном, классические, с чудовищами, и довольно редко настолько оригинальные, как сейчас. Ведь иначе как кошмаром случившееся со мной я назвать не могла.

Помнится, как-то раз мне приснилось, что мы с кошкой Дусей, внезапно заговорившей со мной на чистом русском языке, убегали от тираннозавров. На бегу Дуся довольно толково объясняла мне, почему не разговаривала прежде. Дескать, и так покоя не даете, а если еще узнаете, что кошки разговаривать умеют… Дусины аргументы показались мне вполне логичными.

В этом сне тираннозавров не было. Зато были боль в затылке и шишка, там же – в этом я убедилась, потрогав ноющее место пухлой, тяжёлой рукой. Ещё были запахи, жирные гудящие мухи, норовящие сесть мне на нос и щеки, звуки с улицы и напряжённый взгляд Мольки.

Я ответила девочке таким же пытливым взглядом. Под ним ребёнок начал медленно перемещаться к входной двери.

– Ты куда? – с интересом спросила я, когда Молька потянула на себя грязную дверь.

Ребёнок всхлипнул и помотал головой, но оставил дверь в покое.

– Извини, что напугала, – вздохнула я, присев на стул. Ноги держали так себе, а еще вернулась головная боль, но другая, смутно знакомого типа. – Не знаю, что произошло, но явно ничего хорошего. Можешь сделать одно одолжение?

Одолжение делать Молька явно не хотела. А хотела, видимо, сбежать, пока стукнутая тетя не выкинула что-нибудь... эдакое. Но я попросила мелкую ущипнуть меня за руку. Ребёнок сначала категорически отказывался щипать любимую тётушку, но потом вошёл во вкус.

– Больно! Хватит! – заорала я, убедившись, что мне доступен весь спектр болезненных ощущений и сном происходящее быть явно не может.

На руке наливались красным из белого несколько синяков. «Железа не хватает, – мысленно отметила я. – И сосуды слабоваты. Немудрено. Мадам явно неправильно питается, спортом не увлекается. Да какой уж спорт? Это тело и обычной физкультуры давно не видело».

– И что же получается? – машинально спросила я вслух. – Мне теперь в этом… жить? А я… прежняя? Умерла?

– Нет, нет, тётушка! – испуганно зачастила Молька, обхватив мою ручищу выше локтя своими тоненькими ручками. – Вы не умерли. Вы здесь со мной. Ударились только. Сильно ударились, да? Болит?

Ребёнок явно был в ужасе от моей общей деморализации. И я поспешно проговорила:

– Шишка почти совсем не болит.

– А меня помните? Помните, что я Молька? Ваша сестра – моя мама. Она меня тут оставила с вами. Потому что уехала. А куда она уехала, там с детьми нельзя, – быстро тараторила девочка, дрожа всем телом. – Она вернётся и меня заберёт. Очень-очень скоро вернётся. Вы и не заметите, как она вернётся. Только не выгоняйте меня, пожалуйста. И в бордель не надо. Там плохо, в борделе, госпожа Каплер рассказывала.

– Это что это за госпожа Каплер такая, – нахмурилась я, – что детям рассказывает… неприличности всякие? Из чего ты решила, что я собираюсь сдать тебя в бордель? То есть… что твоя тётушка собирается…

– Вы же сами сказали, что я симпатичная, – затрясся ребёнок, – что меня только подкормить и… Вы раньше такого не говорили, а сейчас сказали.

– О господи, – я подхватила девочку своими огромными загребущими руками (при этом в плече что-то громко хрустнуло) и усадила её к себе на колени. – Ты всё неправильно поняла. Ни в какой бордель я тебя отправлять не собираюсь, не хватало еще! Я просто сказала, что ты очень симпатичный ребёнок, только худенький. Ну если тебя тут хорошо-хорошо кормить, то у тебя появятся румяные щёчки, окрепнут ножки, ты сможешь быстро бегать…

В общем, говорила я всё, что в голову приходило, лишь бы успокоить девочку. Та постепенно и успокаивалась: перестала дрожать, но всё ещё крепко держала меня за руку.

– Значит, – тяжело вздохнула я, осматривая свои торчащие из-под юбки припухшие лодыжки (до варикоза дело пока не дошло; видимо, тело, в котором я находилась, было молодым и крепким), – ты моя племянница, дочь сестры. Так вот, дорогая племянница, как ты уже поняла, избавляться я от тебя не собираюсь. Напротив, мне очень нужна твоя помощь. Дело в том, что, ударившись, я действительно всё забыла. Даже своё имя.

– Тебя зовут Вельта, а люди называют тебя Толстая Вель, – сразу пришла на помощь добрая девочка.

– Понятно, – поморщилась я. – Как-то не удивительно.

– Ой! – подпрыгнула у меня на коленях Молька. – А как же ты их теперь узнаешь? Герна Бренца, фраву Каплер, майстерину Шмидт, малыша Муху…

– Вот в этом-то и дело, – сказала я грустно. – Без тебя я точно никого не узнаю. А не хотелось бы, чтобы люди заметили мою амнезию.

– Амне… что?

– Это когда человек теряет память. Всё забывает. К примеру, ложку держать умеет, и книгу даже почитает, а вот кто он, откуда и как его зовут – ни сном ни духом.

– Да-а-а, не повезло, – подумав, протянула Молька. – Если все вокруг догадаются, что ты ничего не помнишь, будет плохо, – рассудил не по годам умный ребёнок. – Все деньги начнут обратно просить. А ты-то забыла всё.

– С этого места поподробнее, – насторожилась я.

– Ты сначала задолжала многим, но вчера продала артефакт невянущих цветов. Долги раздала. И никуда не записала.

– Расписки даже не взяла?

Ребенок укоризненно покачал головой.

Образ Толстой Вель пополнился новыми неприятными деталями. На лицо глупые мозги. Хотя я и так подозревала, что всё плохо. Достаточно было осмотреться вокруг. Пыль, грязь, запустение. И только какие-то странные предметы светятся на полках.