Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ) - Неровитов Владимир - Страница 7

Ради создания атмосферы приватности в бизнес-ложе, проектировщики и вовсе отказались от яркого потолочного освещения, отдав предпочтение напольным и настольным светильникам в виде круглых и цилиндрических абажуров из акрилового стекла на хромированных ножках. Они выгодно подсвечивали низкие кожаные кресла и журнальные столики, оставляя углы в уютной полутени.

Соседство культовых демократичных предметов из коллекции мебели Чарльза и Рэй Имзов и роскошного минимализма швейцарской DeSede придавало интерьеру особый шик. Наверное, впервые в жизни Стрелец так остро ощутил, какое значение в пространстве имеет пустота — отсутствие ожидаемого в общей картине. «Скромное обаяние буржуазии», — вспомнил он любимый фильм своей мамы. Несмотря на откровенный сатирический подтекст картины, жизненный антураж, подсмотренный Бюнюэлем, завораживал.

Бетон, хром, стекло и пластик — новаторские материалы, которые Стрелец не очень любил, — здесь смотрелись органично. В этом месте, пронизанном духом стремительно менявшегося времени и наступающих технологий, хотелось находиться. Яркие цветовые акценты — задники за стойками регистрации, ковры и декоративные элементы — были выполнены в модных тогда оранжевых, зеленых и синих тонах. Огромные панорамные окна выходили на взлетно-посадочную полосу.

— Пожалуйста, эспрессо, воду и канапе с икрой и лососем, — Стрелец попросил бармена собрать ему легкий завтрак.

— Виски? — предложил тот. — Судя по погоде, вам еще долго коротать здесь время.

— Нет, спасибо, — отказался дипломат, слишком ответственной была его командировка, да и время для алкоголя неподходящее.

Он вспомнил сцену из «Бриллиантовой руки», в которой герой Папанова говорит Козодоеву: «Шампанское по утрам пьют или аристократы, или дегенераты!» — и рассмеялся.

— Что-то не так? — встрепенулся бармен.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, к вам это не имеет никакого отношения. Так навеяло кое-что, — ответил советник.

Премиальное обслуживание образца семьдесят третьего года существенно отличалось от того, к чему он привык в своей прошлой жизни. Барная стойка ломилась от элитного алкоголя и изысканных закусок: канапе с лососем и черной икрой, прошутто, французских сыров и свежей выпечки. Кофе варили на суперсовременных итальянских эспрессо-машинах. Поскольку аэропорт имел статус правительственного, уровень сервиса здесь был соответствующим. На специальных тумбах лежала свежая пресса со всего мира, а из специальных телефонных кабин можно было позвонить в любую столицу мира.

В отличие от большинства городов, связь с Москвой была доступна только через оператора, для чего пассажиру требовалось обратиться к сотруднику бизнес-зала. «Не смартфон, конечно, — подумал Стрелец, — но тоже неплохо». Накануне визита Генерального секретаря запрос на звонки в СССР резко возрос. Стрелец не стал пользоваться телефоном: он знал, что все разговоры с советской столицей прослушиваются и здесь, и там.

Через два часа ожидания он поймал себя на мысли, что по компаниям, которые вынуждено собрались за соседними столиками, можно изучать справочник «Кто есть кто в Германии». Ведущие бизнесмены, банкиры, политики, дипломаты, журналисты — все оказались равны перед лицом стихии.

Стрелец листал The New York Times. Издание отмечало, что лидерам СССР и ФРГ пришлось пойти на серьезные уступки. Брежнев с трудом ломал кремлевские стереотипы о реваншизме в Бонне. А Брандт из-за жесткого давления правой оппозиции и вовсе потерял большинство в парламенте. И все же оба политика приложили максимум усилий, чтобы запустить новую восточную политику и растопить лед послевоенного недоверия. Результат пришел быстро. К маю 1973 года ФРГ превратилась в крупнейшего внешнеторгового партнера СССР на Западе с оборотом более миллиарда двухсот миллионов долларов. «Потрясающий успех за такое короткое время», — отметил про себя Стрелец.

Американцы воспринимали визит Брежнева в Бонн как пробный шар. Если политики за океаном всерьез опасались усиления роли ФРГ и, как следствие, роста влияния СССР на международной арене, то пресса затаила дыхание в предвкушении. Успех в Бонне означал бы только одно: с Советским Союзом можно и нужно вести дела. В июне Брежнева ждали в Вашингтоне. Политические журналисты находились на низком старте. Освещать такие переломные моменты истории выпадает раз в карьере.

Накануне Леонид Ильич дал объемное интервью немецкому журналу Stern. Его мгновенно разобрали на цитаты. В США охотно тиражировали слова генсека о стремлении Москвы развивать промышленное, техническое и культурное сотрудничество с Бонном. Однако тут же оговаривались: мол, для Кремля это вынужденная мера, поскольку СССР отчаянно нуждался в западных технологиях и деньгах, ярким примером чего был контракт «газ — трубы». При этом американцы были уверены: главная цель Москвы — зафиксировать послевоенные границы в Европе и заручиться поддержкой ФРГ на грядущем Хельсинкском совещании.

The Washington Post рассматривала глобальные политические сдвиги через призму событий внутри Америки, задаваясь вопросом, насколько Уотергейтский скандал повлияет на готовность СССР иметь дело со Штатами. Большинство авторов сходилось во мнении, что Кремль не станет лезть в вопросы внутренней политики администрации Никсона.

Аналитики из The Christian Science Monitor рассуждали о долгосрочных геополитических последствиях. По их мнению, ФРГ стремительно превращалась в мост между Востоком и Западом. Газета открыто заявляла об окончательном крахе «доктрины Хальштейна», согласно которой Бонн немедленно разрывал дипломатические отношения со всеми, кто признавал ГДР. Вместе с тем американские репортеры всерьез опасались: не ударит ли такое сближение по политике Западной Германии в НАТО?

Los Angeles Times с некоторой даже завистью оценивала масштабы бизнес-контрактов, которые готовились к подписанию между СССР и ФРГ. Дешевый газ для Германии не на шутку тревожил американцев, которые не желали иметь в Европе сильных конкурентов.

Отложив газеты, Стрелец пришел к довольно оптимистичному выводу. Несмотря на подковерные страсти, разгоравшиеся вокруг визита Брежнева в ФРГ, на Западе исход встречи считали уже решенным. И решенным успешно! «Мне бы вашу уверенность», — усмехнулся он про себя. На самом деле от исхода его тайной миссии зависела судьба этих глобальных соглашений. От осознания важности момента, а еще больше от ответственности, которая на нем лежала, по спине пробежал холодок.

Кузнецов изучал снимки, предоставленные лейтенантом Дороховым. Он рассчитывал обнаружить связного среди сотрудников адвокатской конторы или бюро переводчиков, но реальность преподнесла сюрприз. На одной из фотографий он увидел Бритту Линднер. «Не может быть! — от всей души удивился Игорь Прокопьевич. — Вот же Вольф… Ну и старый черт!»

Положа руку на сердце, он не мог точно ответить на вопрос, чем эта звезда Берлинского мюзик-холла была знаменита больше: своим потрясающим голосом и неповторимой манерой исполнения или же громким побегом на Запад, который закончился трагически и вызвал шквал протестов в ФРГ. Бритту называли даже второй Катариной Валенте, а песни в ее исполнении постоянно крутили на волнах западно-германских радиостанций.

Несколько лет назад успешная и обласканная коммунистической властью исполнительница внезапно исчезла со всех радаров, ее шлягеры мгновенно оказались под запретом, а сама перебежчица превратилась в главную мишень для официальных нападок. Во время нелегального пересечения границы между Восточным и Западным Берлином спутник певицы получил смертельные ранения на «газоне Сталина». К моменту, когда она дотащила его на ту сторону, мужчина скончался. Подобный информационный повод не могло проигнорировать ни одно масс-медиа. И только теперь Кузнецов понял истинные причины, по которым Министерство госбезопасности ГДР, любившее тишину, не предприняло никаких попыток погасить вызванную этим происшествием волну возмущения.

Бритта Линднер стала иконой антикоммунистической пропаганды. О ней сняли документальный фильм и даже художественную картину. «А ты, оказывается, совсем не та, за кого себя выдаешь», — подумал Кузнецов. Он вызвал Дорохова.