Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 71

Капитан переглянулся со старшим лейтенантом, тот сглотнул, кивнул, и винтовки, ещё мгновение назад заглядывавшие нам прямо в души, начали медленно опускаться. Напряжение, висевшее в воздухе, никуда, разумеется, не исчезло, но хоть чуть притупилось. У меня промелькнула неожиданная мысль о том, что работать тупым инструментов – мучить пациента и мучится самому.

– Бойцы, сложить оружие, – скомандовал Зинченко, обернувшись к колхозному бронепоезду. – Козырев, Краско, Тимофеев – построить личный состав, следовать за мной и товарищем капитаном. Военфельдшер Николин – за старшего. Мы с товарищами разберёмся и пришлём за вами и ранеными транспорт.

– Принял, товарищ майор, – кивнул я.

Основная масса тех, кто окружил и целился в нас, выстроились вокруг хмурых и усталых бойцов, среди которых были и легкораненые, «ходячие». Я обошёл их, отдавая короткие распоряжения по «моему» профилю: руку беречь, спиной не прислоняться, на боку лежать, если доведётся, повязку не теребить и не чесаться. Они кивали, принимая эти приказы с той же серьёзностью, что и слова Зинченко. И от острого взгляда капитана это точно не укрылось. Но Борис Наумович сохранял спокойствие, молчали Дима, Мирон и Гаврила. Я тоже не видел смысла в лишних разговорах. Когда колонна ушла за пакгауз, поднялся в вагон, к «тяжёлым». Со мной у состава остались только медсёстры и Оксана.

– Опять фильтровать будут, – негромко сказала она, набирая в шприц обезболивающее.

Я молча кивнул. У всех работа своя. Кто‑то сортирует, отправляя живых под яблони или под насыпь. Кто‑то фильтрует, примерно тем же самым занимаясь, но по другим, своим, не известным мне правилам. Чужие дела меня никогда особенно не касались, лезть в них я избегал по возможности. Своих было выше головы, что в той жизни, что в этой.

– Ну как там, на западе? – спросил вдруг один из поднявшихся следом за нами в вагон красноармейцев, местных.

– А мы далеко‑то не были, браток. От Умани идём, – ответила с такой же неискренней лёгкостью, с какой он задал вопрос, Оксана. – Везде задница. До Днепра по тылам шли, видели, как Новомосковск захватил фашист. Много дерьма навидались.

– И всё на паровозе? – удивился он.

– А когда как. То на двух, то на четырёх, то на броневике трофейном, – вздохнула, передёрнувшись, она. Вспомнив в очередной раз тот выматывающий, рвущий нервы рейд по тылам до Днепра от Перегоновки.

– А пушечкой такой… нарядной где разжились?

– А это под Красноградом, когда его по дальней дуге обходили. Там тоже фашистов нанесло, как дерьма. Ребят вон отбили, – Оксана кивнула на лавки, с которых время от времени доносились стоны. – А пушчонку на сдачу взяли у немца.

– Как «на сдачу»? – удивился боец.

– Да вот так вот. Сам сдался, а пушку нам подарил. Посмертно, – последнее слова она сказала, как плюнула.

Через час с небольшим подошли телеги, число которых я назвал Борису Наумовичу сразу, не дожидаясь вопросов и уточнений. То, сколько раненых было у меня «на балансе» в каждый конкретный момент времени, помнил всегда. Имён‑фамилий мог не запомнить, называя их в разговоре местами ранений: «бедро», «левое плечо», «правая ключица», а вот количество, кажется, и ночью разбуди – назвал бы без запинки.

– Выгружаемся, орлы, – сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь. Успев заметить, что те, кто был в сознании, улыбнулись.

Путь занял чуть больше получаса. Судя по указателям, сперва мы шли вдоль набережной реки Харьков, потом она почему‑то стала называться Лопанью. Миновали мост через неё, как бы её там ни звали, пересекли улицу Свердлова, и втянулись за кованый забор, за которым стояли старинной постройки корпуса в большими окнами, а ветерок доносил запахи хлорки, мокрых тряпок и подгорелой каши. Судя по этим ароматам, знакомым каждому врачу, и тем, кому не посчастливилось лежать в советских больницах – добрались.

– Здравствуйте, – сказал я подошедшему ко мне военврачу второго ранга – высокому, седому, с запавшими глазами и длинными пальцами пианиста. – У меня двенадцать «тяжёлых», четверо «средних». Один со срочной ампутацией и два осколочных брюшника – этих первыми. У двоих, возможно, остались осколки, рентген бы…

– Рентген будет, – перебил он меня, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на интерес. – А вы, значит, и есть тот самый Николин, о котором говорили?

– Николин я точно. Товарищ военврач, время дорого, – ответил я.

Раненых выгружали под моим присмотром. Я не говорил почти ничего – только иногда кивал Оксане или указывал на кого‑то из тех, кого нужно было нести с особенной осторожностью. Сёстры, привыкшие к моей немногословности, дублировали понятные им команды голосами: «Этого на стол, этого мыть и готовить следующим, этому – жгут повыше, ему – наркоз сразу, как только внесём».

– А он чего, глухонемой у вас? – негромко спросил молодой санитар у Ганны, когда я в очередной раз молча показал ей на вену, в которую нужно было ставить капельницу.

Конопатая медсестра возмущённо фыркнула, вводя иглу в локтевой сгиб охнувшему бойцу:

– Сам ты глухонемой! Это же доктор Николин, Иван Николаевич! Он за последний месяц хорошо если сутки поспал, после контузии чудом выжил. А трепаться, говорят, сроду мастером не был. Зато хирург наипервейший! А ты не охай и не дёргайся, браток, а то мимо попаду, потому наново переделывать придётся.

Последняя фраза будто парализовала рядового, которого она назвала братком, хотя тот и годился ей в отцы, если не в деды.

– Вот этот паренёк? – подошедший ближе военврач второго ранга удивлённо поднял брови.

– Он самый, – ответила за Ганну Оксана, которая как раз поправляла повязку на голове у одного из раненых. – Руки золотые, голова золотая. Кабы не он – нас всех бы червяки ели давно… Ваня, «Бедро» закровил!

Я оказался рядом мгновенно. Последний осколок, который мы извлекли ещё на паровозе, судя по всему, оказался не последним, при перемещении нога дёрнулась, железо внутри сместилось и снова прорвало многострадальный сосуд. Я выдернул зажим, переставил его выше и молча показал Оксане на эфирную маску, а потом выкинул на правой руке сперва один, а потом два пальца.

– Этого первым. Осколка не заметили, там, может, ещё остались один‑два. Эфир сразу, – перевела она с моего «глухонемого».

И её голос подключил к работе и местных, присоединившихся к нашим девчатам. Одна держала ногу, вторая накладывала маску, третья доставала пузырёк с эфиром. Мои жесты, будто руки кукловода, оживили и ускорили представление. Только ниточек тут не было, и разукрашенных фигурок из папье‑маше тоже. Были живые люди, и моё яростное желание того, чтобы их количество не изменилось в меньшую сторону.

Хирург‑военврач, представившийся Соболевым, тоже молчал. А потом, когда раненого уложили на стол, сам встал ассистировать. И по тому, как он держал инструменты, как подавал мне зажимы, я понял – отличный специалист, повезло мне. И что с вопросами не насел, как некоторые, и что на помощь пришёл сразу и вовремя.

Три операции в этом госпитале, который называли Александровской или Первой Советской больницей, прошли штатно. Ну, точнее, в пределах допустимого по меркам будущего, но вполне хорошо для настоящего: нитки рвались, иглы тупились, половины нужных инструментов не было, но были руки, которые делали свою работу тем, что подворачивалось. Сёстры, наши и здешние, работали отлично, будто соревнуясь в скорости и точности движений, хотя об этом, конечно же, и речи быть не могло. Девчата тоже делали свою работу, и делали её очень хорошо. Соболев ассистировал молча, и только когда я закончил накладывать шов на бедро третьего раненого, тихо сказал:

– Где вы научились, коллега, этой технике сосудистого шва? Я такую только в немецких журналах видел, ещё до войны. Но там швы были единичными, а ваш непрерывный. И он, кажется, крепче.

– В Минске, – ответил я, размываясь и не вдаваясь в подробности. – Базу нам на кафедре давали, а дальше уж война научила, товарищ военврач.