Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 70

На рассвете, когда небо на востоке чуть развиднелось, я снова поднялся на крышу и посмотрел вперёд. Там, на горизонте, в дымке, смешанной с гарью и туманом, смутно угадывались очертания большого города. Харьков.

– Ещё рывок – и мы у своих, – негромко сказал подошедший Зинченко. – Если город ещё держится.

Я промолчал, зная, что город держится. Пока держится. Бои шли западнее, со дня на день будет захвачен Киев, в очередном котле окажутся тысячи бойцов и десятки тысяч мирных жителей. До захвата Харькова оставалось несколько недель. Я знал, что это лишь самое начало, что до конца октября тут кругом будут греметь бои, а потом потянутся долгие страшные месяцы оккупации. Но говорить об этом майору не было никакого смысла.

Вместо этого я спустился в вагон, где метался в бреду черноглазый лейтенант Мойша, которого мы спасли вчера в низины. У него был начался жар, сильный, под сорок, и он бредил, говоря о каких‑то картинах, о Летнем саде, об Эрмитаже. Присев рядом, положил ладонь на его горячий лоб. Он вспоминал Ленинград, в котором был до войны. И в этот самый момент я вспомнил недавние слова Левитана. Восьмое сентября – там, далеко на севере, сомкнулось кольцо блокады вокруг колыбели трёх революций. Я помнил эту дату. Помнил, как её отмечали потом, через десятилетия – скорбными митингами, венками, минутами молчания. А здесь, сейчас, она была просто понедельником. Просто ещё одним днём страшной войны, которая только началась.

– Держись, лейтенант, держись, – прошептал я, поправляя ему компресс. – Ты ещё увидишь Летний сад, и по мосту Аничкову пройдёшь с барышней. Победителем, героем.

Он не слышал. Но, может быть, почувствовал – дыхание его стало чуть ровнее, и даже жар, кажется, начал спадать. Хотя, скорее всего, просто кожа на моей ладони привыкла к температуре лба под спутанными чёрными кудрями. В то, что словами можно облегчать боль, я не верил. Отвлекать – конечно, но уж точно не сбивать температуру.

На подступах к Харькову, когда до города оставалось, по прикидкам Синявского, вёрст десять, не больше, наш колхозный броненосец упёрся в завал. Это был не просто навал досок и телег, как тот, вчерашний – тут на рельсах лежал обрушенный целиком козловый кран, огромная стальная махина, перегородившая все три параллельно идущих ветки. Тонны искореженного железа, рваные тросы, бетонные обломки – всё это громоздилось на рельсах так, что объехать не было никакой возможности. Тупик.

– Приехали, – глухо сказал Синявский, спрыгивая на землю, ойкнув от боли в бывшем ухе…

Из‑за крана, из обгорелых развалин какого‑то пакгауза, раздался громкий, усиленный, видимо, рупором, злой голос:

– Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками!

Я переглянулся с Зинченко. Майор стоял, сжимая в руке ТТ, и на его лице было выражение, которое я уже видел однажды – там, в землянке Козырева, когда он говорил, что выхода нет. Но тогда он ошибался. Если очень повезёт, то и сейчас удастся прорваться. Обидно будет помереть под пулями своих же, проделав такой путь. Не для того столько работы сделано, столько чудес случилось!

– Санитарный поезд сто девяносто второй горно‑стрелковой дивизии, командует военфельдшер Николин! – отчётливо и громко начал я, выходя из вагона в халате, заляпанном бурыми пятнами. – Охранение – майор Зинченко, двести семьдесят третья стрелковая дивизия, капитан Козырев, триста сорок второй разведывательный батальон. Вышли из окружения. Прошу проводить к старшему начальнику для доклада по форме.

Глава 6

Пламенный привет

Из‑за покосившейся громадины крана, из‑за развалин пакгауза, из кустов, высаженных вдоль путей – со всех сторон безмолвно и быстро, как осы из развороченного гнезда, высыпали красноармейцы. Винтовки их смотрели на нас, штыки были примкнуты, а по лицам этих бойцов, по их собранным позам и характерным взглядам я как‑то вот сразу понял: эти стрелять будут . Не тратя времени на допросы и разговоры, на сличение сведений и прочие дознания. Потому что слишком много уже наслушались, а то и нагляделись, на диверсантов в нашей форме. Слишком много уже полегло красноармейцев от пуль тех, кто говорил по‑русски без акцента и предъявлял почти подлинные документы. Война, которая была вокруг них и нас, велась не только оружием и моторами, не одними пулями, бомбами и снарядами. Она шла каждую минуту, тяжко, безжалостно шагая прямо по нервам каждого. А нервная ткань, и я знал это точно, имела предел прочности. Здесь, на подступах к Харькову, с этими бойцами, слушавшими изо дня в день тревожные сводки с запада, любая ошибка, любое резкое движение могло стать последним.

Я стоял под вагонной дверью, в халате, испятнанном чужой кровью, и прямо кожей чувствовал, как слепые чёрные зрачки винтовочных стволов ощупывают меня, словно дрожащие холодные пальцы слепого. За спиной в полумраке вагона стонали раненые, и только это, кажется, немного сбивало бдительных красноармейцев с толку. Убогая колымага с пушкой наверху, чёрт знает чем увешанная спереди и по бокам, откуда торчали стволы пулемётов и винтовок, а ещё доносились стоны и сдавленный мат, шла вразрез с ожидаемым образом тайного врага.

Из‑за крана вышел командир, старший лейтенант, с глазами, ещё более цепкими и по должности подозрительными, чем у прочих. В одной руке он держал ТТ, в другой зачем‑то – электрический фонарик, который сейчас, в утренних сумерках, был явно бесполезен.

– Всем выходить по одному! – крикнул он высоким голосом. – Без резких движений! Оружие под насыпь!

За мной, так же молча, вышли Оксана, Катя, Ганна. Зина, которая как раз выбиралась из вагона с Алёнкой на руках, зацепилась юбкой за какую‑то железяку и с чувством выругалась. Увидев наставленные стволы, она на мгновение замерла, а потом, передав девочку подоспевшей Марусе, обернулась на старлея, уперев руки в бока. В который раз поразив сходством с бронепоездом. Или баржей.

– Нет, ты тока глянь, Зинк! – голос Оксаны зазвенел где‑то за моим плечом. – На своих стволы наставили, на коммунистов! Контру, наверное, ищут, мать‑то их тыловую!..

– И не говори, Окся! – тут же подхватила Плетнёва, и голос её, трубный, гулкий какой‑то, барже точно вполне подошёл бы. – Рвёшься‑рвёшься к своим, под смертью ходишь, ползаешь на пузе, на паровозе катисся под обстрелами – и тут нА тебе, здрасьте, товарищи! Пламенный комсомольский привет штыком в пузо! Иди, товарищ, детишков ещё обыщи! А ну, Алёнка, покажи вон дяде куклу – а ну как в ей бомба спрятана!

Алёна, не понимая происходящего, того, почему дяденьки командиры целятся в своих, испуганно прижала Лену к груди и спряталась за широкую спину Зины. Старший лейтенант, явно не ожидавший такого отпора от двух баб, одна из которых была ростом почти с него, а вторая, пожалуй, на полголовы повыше и шире как бы не вдвое, на мгновение растерялся. Но тут из‑за его спины вышел ещё один человек, с петлицами капитана госбезопасности. Этот был постарше, лет сорока, и смотрел не на женщин, а на выходившего как раз из вагона Бориса Наумовича.

– Прекратить разговоры! – команда Зинченко заставила смолкнуть даже баржу‑Зинаиду. Майор шагнул вперёд, и я увидел, что его уверенный тон, фигура, его знаки различия, и лицо, которое, казалось, было высечено из гранита, подействовали на окруживших нас красноармейцев почти так же, как мандат члена Реввоенсовета фронта. – Товарищи, из пятьдесят седьмой бригады есть кто‑то?

Он произнёс это негромко, но услышали все. Его «коллега», продолжая обходить старшего лейтенанта, ответил:

– Я, товарищ майор, сам из пятьдесят седьмой. А у вас есть знакомые в нашей бригаде?

– До комбрига, Михал Григорьича, проводите меня, – сказал Зинченко, шагнув к нему. – Скажите – Зинченко Борис Наумыч к нему, с важным донесением. Он меня знает, мы с ним в Высшей тактико‑стрелковой школе комсостава РККА имени третьего Коминтерна подготовку проходили. В двадцать третьем.