Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 4

Тимофеев кивнул.

— Твоя? — спросил он, показав глазами на лежавшую.

— Старший радист. Ранена, но жива, стабильна. Надо с собой уносить: бумаги при ней, и специалист она редкий, нужный — куда без связи?

— А тот? — он качнул головой в направлении щедрого Фрица.

— Тот стабилен, но уже не жив. Пусть там лежит, не понесём никуда.

Тимофеев снова кивнул. Лишних вопросов он не задавал, и мне в нём это как-то сразу очень понравилось.

— А ты, Иван, откуда так ловко умеешь ихним оружием управляться? Троих скосил, — спросил он. Таким тоном, что резко разонравился. И то, что трёхлинейка в руках его смотрела вроде как и в сторону от меня, но как-то уж в больно близкую сторону.

— Повезло с перепугу, — буркнул я, оглядываясь на подходивших бойцов. И снова забыл переживать за себя, едва завидев работу. — Эй, воин, дай-ка голову твою глянуть. Давно, смотрю, в белой шапочке ходишь?

Перевязанный вскинул глаза на Тимофеева, тот коротко кивнул в ответ, и он подошёл ближе.

— Сядь, нет правды в ногах-то. Когда ранен? — я разматывал грязный бинт. Раньше бы срезал просто, а тут, что-то подсказывало, надо было беречь каждый клочок.

— Третий день как, — поморщился тот, когда присохшая марля с хрустом отошла от кожи. Показав касательное ранение, где в ране торчали и волосы, и какие-то травинки пополам с гноем. Это не дело.

— Так, сейчас будет немножко неприятно, как комарик укусит. А потом будешь жить дальше. Потому что если рану не почистить — заражение пойдёт, за неделю загнёшься.

Руки мои продолжали жить своей жизнью, вытягивая из фашистского ранца нужные вещи. Голова при этом не думала о том, какими глазами за этим наблюдали красноармейцы. Хотя, наверное, следовало бы. Но главным, как всегда, было не то, что обо мне подумают другие, а то, чтобы вот этот раненый не умер от заражения.

Рану почистил, обработал и наложил три шва, порадовавшись тому, что иглы у Фрица были стерильные, хорошие, почти как в моём времени. Засыпал сверху порошком, получившимся из двух раздавленных таблеток. На пузырьке было написано: Uleron. Если память не врала — таким немцы триппер лечили. Но состав — почти полный аналог стрептоцида, значит, и тут поможет. Новая повязка, сделанная быстро поверх чистой салфетки из старого бинта, смотрелась лучше и держалась крепче.

— В гробу я видал таких комариков, — выдохнул бледный боец. Явно обрадованный тем, что я отошёл от него в сторону.

— Разговорчики! Палыч, Серёга, — повысив голос, скомандовал он, — Плащ-палатку. Понесём старшего радиста.

Палыч и Серёга, которыми оказались тот, что в пилотке, и второй, постарше, уже собравшие трофеи с двоих, зарезанных слева, подошли и размотали скатку рядом с раненой. Перевязанный отошёл чуть в сторону, держа винтовку наперевес, и смотрел в ту сторону, откуда вышли трое немцев.

— Немчуры в лесу — как на Жучке блох, — поделился Гаврила скупо. — Как грибов. Уж на что мы тихо шли, а и то напоролись.

Я присмотрелся и увидел знакомого оттенка брызги и капли на гимнастёрках каждого. И про то, почему не слышал выстрелов, спрашивать не стал. Подготовленные ребята, не хуже меня, наверное, ножиками умеют. Только в другую сторону, с обратным вектором.

— Куда несём? — спросил молодой у Тимофеева.

— К своим, — ответил он. И это было вполне логично.

Шли быстро, не разговаривая. За спиной гудел лес. Не шумел, не стрелял, а именно гудел, низко, на двух нотах, как мотор грузовика на холостых, только многократно усиленный. Как в той песне про эхо далёкой войны, только здесь она была ближе, а вот до песен были все шансы не дожить. Потому что в гуле удалось вдруг различить голос, отдававший команды по-немецки. Не то, чтобы прямо очень рядом, слова различались не все, но для того, чтобы стало ещё тревожнее — в самый раз. Но тревоге мешала какая-то скорбная горечь, появившаяся и оставшаяся с того момента, когда убитого фельдшера Смирнова А. И. уложили в неглубокую яму под приметным деревом, накрыли землёй и дёрном. А потом щёлкнули затворы винтовок, отдавая последний салют не последней жертве этой войны. Выстрелов не было — не из опасения демаскировать позицию, я тут и так достаточно нашумел. У разведки не было привычки тратить патроны бестолку. Зачем стрелять в небо, если можно и нужно — во врага?

Молодой и тот, что в пилотке, остались сзади — Тимофеев их отправил коротким движением головы, без слов, и они так же молча растворились в подлеске. С таким заслоном стало чуть спокойнее, но не сильно.

Через метров триста лес расступился, и мы вышли на просёлок. На дороге стояла полковая повозка, а точнее — то, что от неё осталось. Телега была будто откушена ближе к передку, и за ней виднелась приличная яма. То ли мина, то ли бомба натворила дел — я не разобрался. В оглоблях лежала лошадь, гнедая, на вид ещё вполне живая, не вздутая, но мухи уже слетались на запекшуюся у ноздрей и ушей кровь.

В остатках телеги обнаружились ящики, деревянные, аккуратно сколоченные, с трафаретной маркировкой через шаблон: красный крест, цифры, «449 ГСП». Часть из них была разбита и перевёрнута, но некоторые вполне целые.

— Гаврила, привал, — сказал я очевидное.

И плащ-палатка с младшим сержантом легла в пыльную траву обочины позади остатков транспорта.

Времени наверняка было мало, и я работал быстро, в режиме «хватай мешки — вокзал отходит»: что важнее всего — то в первую очередь. Марля в рулонах и упаковки ваты — в одну сторону, на палатку. Туда же бинты, йод в стеклянных склянках, уцелевших редким чудом. Баночку с надписью «карболовая кислота» и эфир в жестяной банке осторожно разместил по карманам. Хлороформ — ампулы, штук десять, целы. Шёлк в катушках. Кетгут в стеклянных трубках. Иглы, зажимы россыпью, без коробки, штук тридцать. Я сгребал инвентарь в мешок, который содрал тут же с одного из перевязочных тюков, не разглядывая.

Через две или три долгих минуты Тимофеев тихо сказал:

— Иван, хватит.

Да, увлекаться было не ко времени, да и нести всё это некому. А то, что запаса никогда не хватает — так это понятно и без слов. И наш маленький отряд двинулся дальше. Сибиряк, нагруженный тюками, как верблюд, впереди, за ним молодой и перебинтованный с носилками из плащ-палатки, и рядом, с двумя мешками за спиной, и одним на груди, в котором гремело и звякало, я, придерживавший зажим. Просёлок за лесом уходил вниз, к балке, и за балкой, над холмом, стелился печной дым. Похоже, почти вышли к людям.

— Перегоновка, — сказал Тимофеев, не глядя на меня.

Я не спросил, откуда он знает. Гаврила, как я уже понял, вообще говорил мало и всегда по делу.

— Тогда шире шаг. Нам туда и нужно, — уверенно, так, что даже сам себе поверил, заявил я.

Поняв, что приказ, конечно, дело важное. Но то, что я знаю о ранениях, об обработке ран, о том, как, куда и докуда развивалась и развилась хирургия за восемьдесят лет, было гораздо важнее. И я мог эти знания и навыки применять, спасая жизни. И учить этому.

И я был обязан это сделать.

Глава 3

Перегоновка

Я чувствовал запах жилья, скошенной травы, доброго хлебного духа, хотя ветра вроде бы и не было. Солнце на открытом месте, после лесной влажноватой духоты, жарило остервенело, как в Средней Азии.

Резкий окрик едва не сбил нас с шага:

— Стой! Кто идёт⁈

Из-за крайнего справа плетня настороженно показался молодой лейтенант. Гимнастёрка на нём сидела чересчур свободно, хотя ремень был затянут до последних дырок — видно, что надел форму недавно, нет привычки. Пистолет он держал слишком высоко, как в кино, где не важно, что так ствол при отдаче вскинет наверх.

Взгляд его скользнул по нашей процессии: Тимофеев, больше похожий на повозку, чем на красноармейца, с тюками и автоматами, бледный перевязанный боец, я с тремя мешками, в одном из которых что-то не ко времени звякнуло. И девушка на плащ-палатке, из бедра которой торчала блестящая железяка, а сама нога была зажата между двух окорённых стволиков каких-то молоденьких деревьев. Лейтенант сглотнул.