Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 3

Отстегнув ремни, откинул крышку. И впервые испытал что-то похожее на тёплое чувство.

Перевязочные пакеты — двенадцать штук, в вощёной бумаге, аккуратные, как пирожные-эклеры в кондитерской. Жгут резиновый — настоящий, упругий, не то солдатское издевательство, что мне приходилось накладывать пять минут назад из чьего-то ремня. Ножницы, Купера, между прочим, новые. Пинцеты, анатомический и хирургический. Ампулы в металлическом пенале — тетанус, обезбол, что-то ещё, написано мелко, но как-то умудрился прочитать. Шприцы в футляре. Иглы в отдельной коробочке, шёлк в запаянных ампулах. И перчатки. Резиновые. Две пары.

Перчаток мне сейчас не хватало больше всего на свете. Я до этой самой секунды и не задумывался, насколько мне их не хватало, а вот найдя — обрадовался, как родным.

Флага со свастикой, сверхсекретных карт Вермахта и серебряных немецких марок я в ранце не нашёл. И не искал — не мой профиль. Мой — то, что лечит. Или убивает, тут уж как пойдёт. На дне лежала кобура хорошей кожи, черного цвета. Отстегнув клапан, я обнаружил в ней небольшой Маузер. Пистолетик я прибрал тоже, и магазины запасные, и к нему, и для автомата. Мне теперь нужнее, а ему совершенно точно не жалко. Жалость — высшая нервная деятельность, не каждому доступная. Особенно тем, кому пуля из револьвера перебила спинной мозг. Снял ремень с пряжкой «Gott mit uns». Господь, видимо, был в этой истории на чьей-то другой стороне. И слава Ему.

Где-то в районе грудины у меня сделалось холодно и отчётливо нехорошо. Знакомое ощущение, такое бывает, когда на КТ вдруг видишь то, чего видеть очень не хотел. Сначала холодно, потом приходит спокойствие, а потом можно приступать к работе. У меня ровно сейчас была фаза «холодно». Спокойствие догонит, а работа уже была. И лето сорок первого года. Самое начало войны, невероятные потери и в технике, и в живой силе. Сухие слова «живая сила» меня, как врача, всегда злили. Ведь за каждой каплей этой силы — родители, дети, жёны. Каждая капля — это чья-то жизнь. И в эти летние дни жизни русских людей таяли, исчезали, пропадали тысячами, десятками тысяч, под пулями, снарядами, бомбами фашистов. А впереди — оборона Москвы, где погиб мой дед, Сталинград, Курск, блокада Ленинграда, где умерла от голода тётя Катя.

— Ну ладно, — негромко сказал я вслух. — Допустим. Хотя, нет. Лучше не допустим.

И вернулся к раненой. Память памятью, а работа работой. И моя — не та, которую можно откладывать.

Артерия держалась, зажим стоял корректно. Девушка больше не моргала в небо, а смотрела на меня очень внимательными серыми глазами. Шок отступал. Она ещё не говорила, но слушать и даже понимать явно уже начинала.

— Сейчас наложу повязку, — сказал я ровно, как любому пациенту. — Зажим оставляю — не пугайтесь, это нормально. Сейчас дождёмся, пока эти пройдут мимо, а потом понесём вас к нашим. Будет неприятно, но, наверное, недолго. Придётся потерпеть. А пока я оттащу вас вон к тем кустам — а то мы тут слишком заметно загораем.

Она моргнула один раз, давая понять, что слышит и возражений не имеет.

Три метра до кустарника показались марафонской дистанцией. И не от того, что тяжело давалась ноша — в радистке весу было килограммов сорок, кажется. Мешал, во-первых, зажим, что так и норовил слететь. А во-вторых — и это мешало и отвлекало гораздо сильнее — голоса из леса. Немецкая гавкающая речь. Она будто то приближалась, то отдалялась. Голосов становилось меньше, и те, что оставались, звучали уже очень нервно и испуганно. Иногда раздавались длинные очереди, будто кто-то с перепугу высаживал весь магазин в деревья вокруг. Или сведённый палец на спуске выпускал из ствола все пули, до последней. Как у того Фрица, что подарил мне так своевременно автомат и ранец. В кино, во всяких мистических сериалах, сказали бы, что лес пожирал людей. В криминальных — что там, в деревьях, таился маньяк, безмолвно убивавший их. Но тут вокруг было не кино. А август сорок первого. И мне было плевать, кто там и что делал с ними. Главное — их становилось меньше, и голоса оставшихся визжали что-то всё дальше и дальше.

Я затягивал последний узел поверх давящей повязки, когда в близком подлеске едва слышно треснула ветка.

Рука моя пошла к автомату, лежавшему рядом, плавно. Взгляда от бинта на чужой ноге я не отводил. Пальцы легли на цевьё. Указательный — на спусковую скобу, не на спуск. Я давно усвоил простую вещь: пока не уверен, что будешь стрелять, палец на спуске не держать. Потому что палец на курке — это выстрел и труп, и часто не тот, который тебе нужен.

Из-за дуба, пригибаясь и медленно переставляя ноги, вышли, один за другим, трое красноармейцев. Двое — в пилотках, третий — с перевязанной головой, совсем пацан. Они осматривались на ходу, водя стволами винтовок из стороны в сторону. Миновали место, где лежал Фриц, без оружия и без ранца, и остановились, глядя на место, окуда я только что утянул в кусты, как бы несвоевременно это не звучало, девушку.

— Кровищи-то, мать моя, — негромко проговорил молодой.

— Варежку закрой. Не у тёщи на блинах, — одёрнул его тот, что выглядел старше всех. Он единственный не опускал винтовки. Но смотрели они не назад. И того, что происходило за их спинами, в отличие от меня, не видели.

Там лес выходил на полянку. Точнее — несколько деревьев росли, выдаваясь из основной стены-массы ближе на открытое место. Справа от них вышли наши. И вслед за ними появились трое в серой форме. А слева, тоже невидимые для бойцов, ещё пара.

Пятеро, четверо с карабинами, один с автоматом. Расстояние большое, одной очередью не срезать. Завалятся в траву, уйдут под деревья, оттуда две гранаты — и приказа по развёртыванию госпиталя не исполнит никто. Потому что некому будет.

Так. Группа из троих — важнее. И автоматчик там же, и выбираются из-под ветвей они удачнее — кучнее. Не знаю уж, какой там разлёт-рассеивание пуль у этих фашистских шмайсеров, но с такого расстояния этим должно хватить. Будем надеяться, что те двое слева дадут мне время повернуться и к ним.

Очередь удалась. Мне понравилось. Немцам — нет. Двое готовы точно, живые так не падают. Третий визжал что-то, зажимая рану в животе. Ствол автомата скользил влево, взгляд двигался следом. Быстро. И только поэтому успел удержать палец. И не выстрелить. Потому что последняя пара оседала на траву и мох, в руках бойцов в нашей, русской форме. Заляпанной кое-где немецкой кровью, хлеставшей из распоротых шей.

Справа раздался сочный звук. С таким капусту шинкуют, наверное. Но не здесь и не сейчас. Тут с таким звуком вошёл в грудь последнего оставшегося в живых фашиста штык винтовки. Которую держали руки бойца постарше. И крик закончился. Вместе с крикуном.

— Свои, — сказал, кажется, прямо за моей спиной низкий, будто простуженный голос. — Не балуй, доктор.

И я дёрнулся, порадовавшись краем сознания тому, что палец успел перенести на скобу. Руки медленно, плавно двинулись в сторону, опуская ствол и отводя автомат дальше от тела.

Из-за спины раздался короткий свист какой-то птицы, видимо, условный сигнал. И на полянке, откуда я притащил в кусты раненую, началось движение — живые наши деловито обыскивали мёртвых не наших.

— Обернусь? — уточнил я на всякий случай.

— Можно, — великодушно сообщили из-за спины.

Там стоял высокий, в заляпанной гимнастёрке, с трёхлинейкой в опущенной руке и двумя автоматами за саженными плечами боец. Лицо широкое, скуластое, с обветренной почти до красно-коричневого цвета кожей и с выгоревшими ресницами, отчего глаза казались светлее. На петлицах — три треугольника. Сибиряк по виду — когда я служил под Омском, помнится, такие лица у каждого второго мужика после сорока.

— Тимофеев. Гаврила. Разведка сто шестидесятого стрелкового. Вышли из окружения третьего дня, к своим идём — сказал сибиряк.

— Николин, — сказал я. — Иван. Сержант медицинской службы. Тоже к своим иду. По пути нам, выходит.