Бюро пропавших людей - Блэр Анна - Страница 7

— А курица? — спросила я, поглядывая на духовку.

— Курица! Точно… — она подхватила со столешницы полотенце и открыла дверцу духовки, откуда повалил белесый пар.

Я сидела на край стула и аккуратно стащила с тарелки кусок киви. В детстве мама говорила, что папа обожает их чистить. А он обожал их чистить, потому что их обожала есть мама.

— Похороны назначили? — тихо спросила мама.

— Не знаю. Ее тело же должны осмотреть, выяснить все…

— Что «все»?

— Не знаю, следы убийства найти или…

Я аккуратно вытащила еще один кусочек киви из тарелки и наскоро закинула его в рот, пока мама занята перекладыванием курицы в красивую форму.

— Нина… — предостерегающе произнесла мама.

— Ей нужно как-то справляться, Аннет, — покачал головой папа. — Пусть хоть фильм об этом снимает, если станет легче.

— Кстати об этом… — проговорила я, прочищая горло. — Идея хорошая. Могу написать что-то в духе... Паланика.

Это был крючок, раньше работавший неизменно. Услышав это имя, папа вспоминал о книге, которую я стащила из семейной библиотеки и нагло присвоила. Это было шикарное раритетное первоиздание "Колыбельной". Однако он не успел даже рот открыть.

— Господи! — воскликнула мама, с грохотом поставив курицу на стол. Стаканы задрожали, послышался звон вилок.

— Ты чего? — спросила я, поправив упавший из формы апельсин, пропитанный медом.

— Ничего, — покачала головой мама. — Ничего, конечно, ничего.

Она упала на стул и устало уронила лицо в ладони. Она потерла виски пальцами и зажмурилась, а папа аккуратно положил ладонь ей на плечо, тихонько похлопывая. Я замерла, так и не дожевав киви. Рот наполнился кислотой и свежестью.

Это уже совсем плохо.

Мама хорошо умеет держаться. Всю мою жизнь она прекрасно отыгрывала озорную свойскую женщину в компаниях, а потом, сидя на переднем сидении в машине, обсуждала с папой странности поведения и поступков своих друзей. Она хорошо умела притворяться, и в какой-то момент я поняла, что представления начались и для меня. Это произошло, когда я переехала в университетский кампус, а общение ограничилось короткими сообщениями и редкими звонками. Тогда я наслаждалась свободой и независимостью от родителей, использовала свои студенческие годы по полной, а когда вернулась в родной дом, почувствовала, что меня будто выгнали из стаи. Разговоры становились неловкими, куцыми и странными.

Я стала чужой.

Вернувшись в Такому, я старалась исправить это. Старалась приезжать чаще, больше разговаривать, но что-то необратимо изменилось.

Не в них, во мне.

Я стала взрослой, а дома жаждала превратиться в маленького ребенка. Но уже не выходило. Не получилось стереть из памяти проблемы с деньгами, домогательства, преследования и насилие, что переживает почти каждая девушка во время учебы.

Я тоже стала играть свою роль, как и мама. Много улыбалась, рассказывала о забавных ситуациях, умалчивала о проблемах, а по дороге домой думала, как же странно обустроены наши взаимоотношения, как требовательная и чистоплотная мама не замечает в своем собственном доме грязи, как краны покрылись белесым налетом, как перегорели лампочки, которые почти год никто не хотел менять.

Папа рассказывал мне, что прочитал, какую песню разучил для гитары, но это все будто теряло глубину. Я долго думала над подарками на праздники, зная лишь о паре увлечений, тогда как для друзей найти что-то крутое не составляло труда. Пропасть росла, пожирая одно дорогое мне воспоминание за другим.

Иллюзии рушились, а я цеплялась за их призрачные клочки, стараясь прикрыть ими растущие черные дыры.

И выходило хреново.

— Ну чего ты… — еле слышно прошептала папа, подвинув свой стул ближе.

Мама глубоко втянула в себя воздух, запрокинула голову и шмыгнула носом. На ее лице заиграла ее фирменная улыбка. Она аккуратно отрезала ножку курицы и положила ее на мою тарелку. Вторая ножка отправилась папе. Мы все любили эти ножки, но так вышло, что у курицы, увы, их всего две. Поэтому из года в год мама делала выбор в пользу нас.

Себе она наложила небольшой кусочек грудки и уже хотела начать есть, но я быстро поменяла наши тарелки местами. Она удивленно замерла, держа вилку на вису.

— Ты что делаешь? — грозно спросила она.

Ее уставшие глаза покраснели, зеленые глаза светились ярко, сверкая слезами.

— А что, мне уже нельзя грудку? — невинно спросила я, втыкая в нее вилку.

— Нет, нельзя, забирай…

Она попыталась схватиться за мою тарелку, но я тут же отвернулась, быстро засовывая весь кусок филе в рот. Жирный сок потек по подбородку, капнул на мои любимые джинсы.

— Очень вкусно! — не дожевав, сообщила я.

Мама закатила глаза и покачала головой. Я мельком взглянула на папу. Я сделала это специально, чтобы он пошутил. Я ждала этого. Он должен был сказать что-то в духе: «Не говори никому, кто твои родители» или «Может стоило сразу на пол тебе положить?».

Но он молчал, лишь улыбался так, будто хотел запомнить этот момент.

Вместо пряного вкуса курицы и апельсинов во рту собралась горечь. И почему мне так хочется плакать? Я кожей чувствовала, что что-то не так, но каждая попытка разрядить обстановку оборачивалась провалом. Я поставила тарелку на стол и прокашлялась. Языком вытащила куски курицы, застрявшие меж зубов, и подняла взгляд на родителей, резко уткнувшихся в свои тарелки.

— Говорите.

— Что? — вяло спросила мама.

— Что стряслось? Рассказывайте прямо.

Повисло молчание. Они больше не пытались отрицать или оттянуть момент. Они явно собирались с силами. В груди закололо.

— У папы рецидив, — тихо произнесла мама, гоняя дольку апельсина по тарелке.

— Рак?

Зачем я это переспрашиваю? Господи…

— Да.

Я не знала, как отреагировать. Это был третий раз. Я должна была уже придумать дежурную реплику или что-то в этом роде…

— Мы справлялись раньше, нужно сделать операцию, может химию и…

— Он пророс в мышечную ткань и дал метастазы, — тихо сказала мама.

Папа молча отвернулся, положив вилку на салфетку. Я не видела его лица, но знала это пустое выражение, я чувствовала его через затылок.

— Но можно же что-то сделать и…

— Нина… — прервала меня мама, сглатывая слезы. — Мы не хотели говорить тебе… Из-за Лиззи… Но мы не знаем, сколько… Сколько…

Она сорвалась. Слезы капали на поджарую куриную корочку, текли по подбородку. Тело онемело. Я осторожно пододвинулась ближе и положила руку на плечо мамы.

Это было странно — успокаивать ее, когда умирал папа.

Но он продолжал сидеть отвернутым.

В кармане зазвонил телефон и почему-то это вывело меня из себя. Я сбросила звонок и отшвырнула мобильник подальше.

Папа поднялся и прошел в гостиную. Мама наскоро утерла слезы и покачала головой.

— Не надо, — шепотом произнесла она.

Из гостиной заиграла пластинка Queen. Папа поставил ее на проигрывателе, который урвал на гаражной распродаже лет десять назад. С тех пор он коллекционировал пластинки и ставил их при каждом удобном случае.

Папа вышел из гостиной, немного пританцовывая. Он подал руку маме и, когда она поднялась на ноги, закружил ее и поцеловал в щеку.

Мотив песни казался веселым, но слова говорили о другом.

«И еще одного нет, еще одного нет, еще один свалился замертво…» ( прим. Queen — Another One Bites the Dust.)

***

Лай Паффи слышала вся округа. Совсем скоро она выдаст меня и какой-то идиот, поведясь на вознаграждение в долларов пятьсот, сдаст меня Стефану с потрохами.

Я поднималась медленно. Мне не хотелось возвращаться в квартиру, не хотелось видеть экран ноутбука или кривые рукописные заметки на желтых клейких стикерах. Я остановилась прямо на лестничной клетке и опустила плечи. Мне хотелось сесть и разреветься прямо тут, на грязном полу.

И я почти сделала это, но услышала странный шум сверху. Я настороженно поднялась и взглянула вверх. Ничего.

Шмыгнув носом, я вытащила из кармана перцовый баллончик и зашагала по ступеням.