Бюро пропавших людей - Блэр Анна - Страница 6

Паффи оказалась худшим компаньоном для незаконного расследования на свете.

Во-первых, она не умела молчать. Лаяла на почтальона, на соседей, на собственное отражение в зеркале. Во-вторых, ей требовался выгул каждые четыре часа. В-третьих, она забралась на мой стол, пока я пробивала цифры с визитки, и измазала слюной половину экрана ноутбука.

Я люблю эту собаку. Но если она еще раз обгадит мою подушку, я серьезно подумаю о ее возвращении к Стефану.

Как вы догадались, меня все еще не арестовали, наверняка я потратила весь свой жизненный запас удачи ради этого. И я не стала терять время зря: два дня я провела за ноутбуком, пытаясь хоть что-то найти. Цифры сложились в номер телефона, но единственное, что я поняла — это то, что он был зарегистрирован где-то в Сиэтле, что было негусто, потому что судя по данным Википедии, там проживает примерно четыре миллиона человек. Если откинуть детей, останется где-то три с половиной. Многовато для опроса. Эта визитка чем-то отличалась от остальных, и дело было не в отсутствии опознавательных надписей. Дело было в том, что Лиззи хранила ее в одном из альбомов. Это было логично, если она хотела ее спрятать и иметь беспрепятственный доступ в любой момент. Записная книжка могла привлечь внимание Стефана, он безусловно мог сунуть туда свой длинный римский нос, тайник в доме тоже мог стать опасной затеей…

Я знаю, что пытаюсь логически оправдать то, что рациональному анализу никак не поддается. Может, виной тому мое сценарное мышление, которое не допускает никаких случайностей, а может я просто ищу спасение в систематизации полного хаоса или просто схожу с ума, кто знает?

И как детективам удается распутывать дела? Я совершенно не знаю с чего начать. Точнее, я знала, с чего мне начинать еще пару дней назад. Сейчас я, кажется, тупике.

Телефон зазвонил ранним утром, так рано что я еще не успела выгулять Паффи и она уже скреблась входную дверь, требовательно поскуливая. Я взглянула на экран: «Мама».

Облегчение сменилось паникой. Родители не звонят в семь утра без причины. Они знают, что я работаю ночами и редко встаю раньше часа дня.

Я ответила.

— Нина, милая. Ты не могла бы заехать сегодня на ужин?

Пауза. Я ждала продолжения: «у папы проблемы на работе», «твоя тетя Келли умерла», «начался апокалипсис и из окна видно ядерный гриб» — что угодно что объясняло бы звонок. Но мама молчала. Просто ждала моего ответа.

— Что-то случилось?

— Нет-нет, все хорошо. Просто давно не виделись.

Ложь. Мы виделись с неделю назад, когда родители приехали проведать меня после нескольких часов в камере. Папа пытался шутить, чтобы разрядить обстановку и отвлечь меня… Хотя, скорее, у него в голове крутился тот же нескончаемый поток мыслей, что и у меня, поэтому ему приходится озвучивать хотя бы часть, чтобы не взорваться.

Значит дело не в том что соскучились. Может, боятся, что я плохо справляюсь с утратой?

— Хорошо. Во сколько?

— Семь подойдет?

— Подойдет.

Я положила трубку. Паффи заскулила громче. Ноутбук на столе светился открытой вкладкой. Я вытащила изо рта погрызенный карандаш и прикрыла глаза на миг. Это было ошибкой, потому что под закрытыми веками галопом пронеслись воспоминания. Вот мы на выпускном в садике устраиваем истерику воспитателю, потому что не понимаем, почему должны танцевать со слюнявыми мальчиками и не можем выбрать в пару друг друга. А вот мы обедаем в кафетерии и Лиззи исподтишка передразнивает Сару, тощую рыжеволосую девочку, мечтавшую писать иконы (довольно смелое амплуа для средней школы, где каждый подросток ведет себя похлеще кровожадной гиены). А вот мы исследуем полузаброшенный портовый док, надеясь раскрыть тайный заговор правительства. Или лежим на ночевке, пьем чай из литровых кружек (меньшего размера Лиззи просто не признавала), смотрим сериал с ужасной графикой и потрясающей любовной линией с красавчиком-абьюзером. Да, мы все делали вместе, пока разные университеты нас не разлучили.

Я закусила губу и заставила себя открыть глаза, вернуться в реальность.

Что-то было не так. С этой визиткой. С родителями. С тем что я все еще жива и на свободе, хотя вломилась в дом и похитила собаку.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Хорошо, что я не пошла на юридический факультет, иначе обязательно попала бы в документалку как самый тупой детектив, который десять лет игнорировал серийного убийцу у себя под носом.

Паффи гавкнула крайне требовательно, а затем демонстративно присела, намереваясь пометить пол. Я резко подскочила с места, подхватив поводок, купленный за пару баксов в единственном зоомагазине нашего захолустного городка.

— Хорошо, хорошо, я поняла! Идем, вонючка.

***

Запах маминой курицы сложно с чем-то спутать. Она всегда запекала целую тушку с розмарином, апельсинами и секретным набором специй, рецепт которых она обещала оставить мне в наследство.

— Опять вся помятая ходишь, — произнесла она вместо приветствия. — Если перед выходом не будешь хотя бы волосы расчесывать, мы никогда внуков не дождемся.

— И тебе доброго вечера, — пробормотала я, скидывая с ног кроссовки. — Повод есть какой-то?

— Нам нужен повод, чтобы собраться всей семьей? — спросил папа, вышедший с кухни. — Мы-то знаем, что ты приезжаешь к нам только ради курицы.

— Это правда.

Мама украдкой пыталась снять с моей толстовки катышки, как делала это миллион раз до сегодняшнего дня. Мои волосы цеплялись за ее крупное кольцо с фигуркой шмеля из бусинок и камней. Это было настолько обыденно, что вызывало страх и острый приступ тошноты.

— Совсем бледная, волосы сыпятся… — пробормотала она, снимая с капюшона мой длинный темный волос.

Конечно, а как еще, если мне их вырывают при каждом визите?

— Да нормально, мам.

Она глядела мне в глаза достаточно долго, чтобы я поняла, что в них застряло нечто глубже обычной материнской тревоги. Я не видела такого взгляда раньше и невольно на моих собственных глазах выступили слезы.

— Это из-за Лиззи? — шепотом спросила я.

Мама покачала головой и направилась на кухню, на ходу поправляя вязанный кардиган. Папа сидел на своем излюбленном месте у окна и резал киви, напевая что-то под нос. Стол уже был идеально засервирован, приборы лежали безупречно ровно. Это плохой знак. Обычно в маме просыпалась эта обсессивно-компульсивная нотка лишь пару раз. Когда меня хотели исключить из школы, когда отец остался без работы и когда я объявила, что собираюсь стать голодающей нищенкой и колоться героином в подворотняхпоступить на сценарное мастерство.

Папа поставил тарелку с фруктами на стол, а мама мигом выровняла ее по центру. Отец ничего не ответил. Он смотрел, как мама поправляет сервиз, сдвигая все на миллиметры. В иной раз он бы пошутил. Обязательно бы пошутил или посмотрел на меня тем самым взглядом, который словно говорит: «да, она немного сумасшедшая, но я ее люблю, мы оба ее любим». И впервые я вгляделась в него. От улыбки не осталось и следа, даже крохотные морщинки, запоминавшие каждый его смех, разгладились. Голубые глаза казались бледными.

И впервые за все время я посмотрела на родителей иначе. И, к своему удивлению, я заметила, как сильно они постарели.

У меня всегда был образ, тот образ, что я запомнила еще лет в пятнадцать. И с тех пор на мои глаза будто наложили фильтр, заставляя воспринимать родителей именно так, как я запомнила их. Родители из памяти заменяли родителей реальных.

Но сейчас я видела седину на висках отца. В его черные волосы прокралось серебро, оставившее отпечаток даже на легкой щетине. Мама же стала ниже, кожа выглядела иначе, брови чуть поредели, а губы уменьшились. Такие микроскопические детали, такие неважные и незаметные… Да кого я обманываю? Это ведь первые настоящие признаки того, что родители, растившие меня с малых лет, начинают сдавать.

— Все! — торжественно заявила мама, оглядывая стол. — Можем садиться.