Шесть правил для мёртвого человека - Корнелюк Алексей - Страница 8

Я закрыл глаза.

— Сколько Мише лет?

— Двенадцать. Двенадцатилетний человек, Герман, вообще-то иногда обязан участвовать в системе, которая его ломает. Хотя бы потому, что потом ему сдавать математику, а не писать манифест на кухонном столе.

В её голосе впервые прорезалась злость. Живая, крепкая. Она держала её долго, как собаку на поводке, но собака всё равно рванула.

— Что было дальше?

— Дальше Миша не пошёл. Получил двойку. Я ругалась. Илья сказал, что я воспитываю раба. Я сказала, что он воспитывает сироту при живом отце, потому что сам понятия не имеет, где будет завтра. Он ушёл курить на лестницу. Хотя не курил уже пять лет.

— И вы вините книгу?

— Я виню не книгу. Книга не приходила ко мне на кухню и не говорила моему сыну, что школа — концлагерь для маленьких удобных людей. Это говорил Илья. Но слова были ваши.

Я хотел сказать, что люди сами отвечают за то, как используют чужие слова. Это была правдивая фраза. И одновременно настолько бесполезная, что её можно было печатать на стенах общественных туалетов рядом с телефонами юристов.

— Вы записываете? — спросила Марина.

— Что?

— Я слышу, как вы молчите. Это такое профессиональное молчание. Как будто внутри вас сидит маленький секретарь и всё складывает в папки.

— Я не записываю.

— А хотите?

— Да.

Она усмехнулась.

— Записывайте. Только не делайте из нас потом персонажей, ладно? Или делайте. Вы всё равно сделаете. Люди вроде вас даже в очереди за хлебом видят материал.

Я посмотрел на своё отражение в окне. Она попадала часто. Слишком часто. Значит, либо была умнее, чем хотела казаться, либо давно разговаривала со мной в голове. Второе хуже. Когда человек заранее прожил с тобой все диалоги, ты приходишь на встречу уже проигравшим.

— У Ильи были друзья? — спросил я.

— Был один. Паша. Павел. Они вместе работали когда-то.

— Фамилия?

— Не знаю. Или знаю, но не хочу пока говорить.

— Почему?

— Потому что он тоже ваш.

— В смысле?

— Потом поймёте.

Марина сказала это тихо, почти буднично. Но в комнате сразу стало холоднее.

— Марина, если есть кто-то ещё, кто был связан с Ильёй и со мной...

— Читайте по порядку. Вы же любите структуру.

— Это не игра.

— Для вас пока игра. Расследование. Дневник. Вдова с тайной. Мёртвый читатель. Очень литературно. Я бы сама купила, если бы не знала, чем пахнет человек, который сутки пролежал на кухне.

Я сел на стул. В горле стало сухо.

— Вы жестокая.

— Нет. Я экономная. У меня мало сил, я трачу их только на точные места.

После этих слов она отключилась. Я ещё несколько секунд держал телефон у уха. Потом положил его на стол рядом с дневником. В номере было тихо, но уже не пусто. Там теперь были Илья, Марина, Миша, Паша без фамилии, Ника со своей ночной правдой, Рубен со своими юристами, Тамара с компасом, отец с газетой, мать с картошкой. Мой одиночный номер постепенно превращался в коммунальную квартиру вины. Я открыл дневник на следующей записи.

«Марина сегодня смеялась. Не надо мной. Со мной. Мы готовили ужин. Я порезал лук, хотя обычно ненавижу резать лук, потому что потом руки пахнут так, будто ты бедный. Глупость. Сказал ей. Она засмеялась и сказала, что я сноб из панельного дома. Потом мы целовались на кухне. Миша зашёл, сказал: “Фу, старики”, и ушёл. Я был счастлив минут семь. Потом испугался, что всё испорчу. Наверное, так и будет».

Вот оно. Маленькое пророчество, замаскированное под бытовую шутку. Мёртвые люди часто оставляют такие фразы, чтобы потом живые могли сойти с ума, перечитывая их. «Наверное, так и будет». Ну конечно, Илья. Конечно будет. Только тогда ты ещё резал лук и думал, что руки пахнут бедностью.

Я поймал себя на том, что злюсь на него. Не на себя, не на Марину, не на систему отбора, не на проклятую книгу. На него. За то, что он оставил слишком много следов. За то, что сначала стал лучше. За то, что у него был сын с круассаном, жена с кухней, лук, семь минут счастья — и всё равно этого оказалось мало. За то, что теперь я должен был смотреть на собственные фразы так, будто они прошли экспертизу в морге.

Злость была удобной. Она всегда удобнее вины. Вина липнет к рукам, а злость можно направить. Поэтому люди так любят злиться на мёртвых: они не отвечают, не защищаются, не уточняют детали. Я взял распечатки. Там были письма Ильи, отправленные в поддержку. Первое я уже читал ночью. Второе открыл теперь.

«Здравствуйте. Я уже писал раньше. Понимаю, что Герман не ведёт личные консультации, но, возможно, можно попасть хотя бы в лист ожидания. Я был на лекции “Право хотеть” и после неё начал менять жизнь. Сначала стало легче. Правда. Я впервые за много лет почувствовал, что я не просто функция в семье. Но сейчас меня сильно качает. Я всё время злюсь. На жену, на мать, на сына, на начальника, на себя. Иногда мне кажется, что я не выбираю себя, а просто мщу всем за то, что раньше молчал. Я не знаю, нормально ли это. Мне нужен кто-то, кто поможет остановиться и разобраться. Не групповой курс. Простите. Я понимаю, что так нельзя просить. Но я боюсь, что делаю больно людям, которых люблю».

Внизу было наше письмо: «Илья, здравствуйте! Спасибо за доверие. Рады, что материалы Германа оказались для вас полезны. Ваш запрос действительно важен, и мы рекомендуем присоединиться к ближайшему потоку программы “Право хотеть”. В рамках программы вы получите поддержку кураторов, практические задания и доступ к закрытому чату единомышленников. До конца недели действует специальная цена...»

Мне захотелось ударить ноутбук об стену. Не из морального прозрения. Из эстетического. Какая-то часть меня не могла вынести, что человеку, написавшему «я боюсь, что делаю больно людям, которых люблю», ответили словом «единомышленники» и специальной ценой. Глупо, конечно. Автоматизированные письма не умеют смотреть в пропасть. Для этого у них нет глаз, только воронка продаж.

Я открыл третье письмо, но не стал читать. Закрыл. Отодвинул. Не потому что испугался. Я уже начал привыкать к страху, а привычка — самая дешёвая форма мужества. Просто понял, что если прочитаю всё сейчас, история станет плоской. Вина любит залп. Правда требует дозировки. Или я просто тянул время. Человек всегда находит умное объяснение своей трусости, если у него богатый словарный запас. В дверь постучали.

Я не ждал никого. На секунду подумал, что это Марина, и удивился собственной готовности её увидеть. Но за дверью стояла Ника. В чёрном пальто, с мокрыми волосами, без макияжа, с бумажным стаканом кофе в одной руке и папкой в другой. Правая половина лица у неё была напряжена — мигрень ещё не ушла.

— Ты должен был ехать домой, — сказал я.

— Ты тоже много чего должен.

Она вошла без приглашения. Ника всегда делала это так, будто приглашение было устаревшей формой бюрократии. Поставила кофе на стол, посмотрела на разложенные бумаги и тихо сказала:

— Весело у тебя.

— Просто утро с мёртвым человеком.

— У тебя многие утра так выглядят. Только обычно мёртвый — ты.

Я хотел огрызнуться, но не стал. Она сняла пальто, повесила на спинку стула и села напротив. Под глазами у неё были тени. На запястье — тонкая красная нитка, которую я раньше не замечал. Или замечал, но не считал важной. Удобное свойство начальников: они редко видят на подчинённых что-то, кроме функции.

— Что принесла? — спросил я.

Она положила папку на стол.

— Архив по Серову. Заявки, переписка, платежи, участие в вебинарах, комментарии в закрытом чате. Он был активнее, чем я думала.

— В программе участвовал?

— Да. Взял рассрочку. Потом перестал заходить.

— Почему ты вчера сказала только про заявки?

— Потому что вчера была ночь. И потому что мне хотелось верить, что я знаю масштаб.

— А сейчас?

— Сейчас не хочется.

Она открыла папку. Там были распечатки сообщений из чата программы. Илья писал туда под своим именем. Первые сообщения — осторожные, благодарные. Потом длиннее. Потом резче.