Шесть правил для мёртвого человека - Корнелюк Алексей - Страница 11

— Что значит «зрелищным»?

— Значит, ты взял его на публичный разбор. Он сказал, что бывшая жена манипулирует ребёнком, не даёт видеться, требует денег, использует вину. Ты сначала очень точно всё разобрал. Правда точно. Он действительно говорил как человек, который хочет выглядеть жертвой, не расставаясь с правом быть мучителем. Зал слушал, ты был в форме. Потом он сказал что-то про «женские истерики», и ты его добил.

— Как?

— Красиво.

— Ника.

— Ты сказал: «Павел, вы не хотите быть отцом. Вы хотите, чтобы бывшая жена продолжала обслуживать вашу фантазию о себе как о хорошем человеке. Ребёнок вам нужен не для любви, а как нотариальная печать на документе “я не мудак”».

Я закрыл глаза. Теперь вспомнил. Не Павла — фразу. Она тогда действительно получилась сильной. Зал на секунду ахнул, потом зааплодировал. Я помню это маленькое удовольствие, почти физическое: попасть точно, как хирург или палач, в зависимости от того, кто платит за билет.

— И что было дальше?

— Павел побледнел. Потом сказал: «Спасибо». Очень вежливо. Ты ответил: «Не благодарите. Лучше впервые в жизни сделайте что-то без свидетелей». Зал снова аплодировал.

— Господи.

— Тогда ты не произнёс это слово.

— Что потом?

— Потом он пару недель писал в чат. Очень умные комментарии. Сухие. Жёсткие. Помогал другим формулировать границы. Особенно мужчинам. Потом ушёл. Через месяц написал Рубену, что хочет вернуть деньги, потому что курс причинил ему репутационный ущерб.

— Репутационный ущерб от закрытой группы?

— Он юрист. Для них даже душа — объект возможного иска.

Я подошёл к столу, взял лист с записью Ильи и перечитал: «Паша сказал, что Ланской — единственный честный человек в этой стране. Потому что он не боится быть жестоким». Вот как это работает. Ты однажды произносишь фразу, зал хлопает, человек бледнеет, ты едешь в следующий город, а где-то в мире твоя жестокость начинает жить самостоятельной жизнью. Сначала как чужое унижение. Потом как философия. Потом как совет мёртвому человеку.

— Найди контакты Рогова, — сказал я.

— Уже нашла.

— И?

— Он не отвечает.

— Значит, поедем к нему.

Ника посмотрела на меня устало.

— Ты сейчас делаешь то, что Рубен назвал бы «самостоятельным ухудшением юридической позиции».

— А ты?

— Я бы назвала это «обычным вторником с Германом».

— Сегодня пятница.

— Тем более тревожно.

Телефон завибрировал. Тамара. Я посмотрел на экран и впервые за утро почувствовал почти благодарность: есть люди, звонок которых настолько предсказуемо неприятен, что рядом с ними даже смерть выглядит менее хаотичной.

— Да, Тамара.

— Ты идиот? — спросила она вместо приветствия.

У Тамары был голос женщины, которая выкурила больше правды, чем сказала, и теперь правде приходилось выходить через интонацию. Она говорила низко, с хрипотцой, будто каждое слово сначала проходило через пепельницу. Когда-то этот голос успокаивал меня: в нём было обещание, что литература переживёт любую человеческую мерзость, если её хорошо отредактировать.

— Доброе утро, — сказал я.

— У тебя, может, и доброе. У меня издательское. Это разные виды ада. Ты видел пост?

— Видел.

— Ты поставил лайк.

— Видел и лайк.

— Герман, объясни мне как человеку старше тебя, умнее тебя и, к сожалению, пока ещё заинтересованному в твоей профессиональной жизнеспособности: на кой чёрт ты поставил лайк посту женщины, которая практически обвиняет тебя в смерти мужа?

— Она не обвиняет.

— Люди не читают «практически». Люди читают кровью. Там есть мёртвый муж, твоя фраза и достаточно боли, чтобы интернет почувствовал себя нравственным.

— Она написала хорошо.

Тамара молчала секунду. Я почти услышал, как она прикуривает, хотя, разумеется, она снова бросила. Тамара бросала курить каждые полгода и каждый раз делала это с лицом человека, который расстаётся не с сигаретами, а с последним честным собеседником.

— Как редактор я согласна, — сказала она наконец. — Как человек, которому придётся объяснять отделу продаж, почему автор решил устроить публичное самообвинение лайком, я хочу тебя ударить.

— В очередь.

— Очередь, я смотрю, растёт. Ты где?

— В гостинице.

— Я приеду через час.

— Не надо.

— Прекрасно. Значит, через сорок минут.

Она отключилась. Ника подняла бровь.

— Тамара?

— Тамара.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что Рубена ты не слушаешь, меня используешь как внутреннюю мебель с доступом к почте, а Тамару хотя бы боишься.

— Я не боюсь Тамару.

Ника посмотрела на меня с нежностью человека, которому лень спорить с детской ложью. Тамара приехала через пятьдесят минут, потому что принципиальность у неё всегда боролась с пробками и обычно проигрывала с достоинством. Она вошла в номер без стука — видимо, Ника встретила её в коридоре и сдала позицию. На Тамаре было длинное тёмное пальто, слишком красивое для пятничного утра, тяжёлые серьги и шарф цвета старого вина. В руке — сумка, из которой торчал край рукописи или, что вероятнее, пачка документов, способных испортить день любому человеку с совестью.

— Господи, — сказала она, осмотрев стол. — Выглядит как место преступления, если преступник был занудой.

— Доброе утро, Тамара.

— Не заискивай. У тебя не тот подбородок.

Она поцеловала Нику в щёку. Ника чуть удивилась, но не отстранилась. Тамара вообще умела проявлять нежность так резко, что человек не сразу понимал, его обняли или поставили на место.

— Ты ела? — спросила она у Ники.

— Нет.

— Конечно нет. Вокруг мужчины ищут смысл, женщины забывают завтракать. Вечная русская редактура реальности.

Она достала из сумки маленький бумажный пакет с круассанами и бросила Нике. Та поймала.

— Спасибо.

— Не благодари. Жуй. А ты, — Тамара повернулась ко мне, — садись и рассказывай, какую именно форму саморазрушения ты выбрал на сегодня.

Я рассказал. Не всё. Сначала — официальную версию: Марина, пакет, дневник, заявки, пост. Потом — то, что уже нельзя было назвать официальным: Илья сначала ожил, потом начал превращать правила в оружие; Павел Рогов мог быть связующим звеном; в дневнике есть фраза «он сам так не живёт». Тамара слушала, не перебивая, что для неё было высшей формой тревоги. Иногда она только снимала и надевала очки. У неё были тонкие пальцы с короткими ногтями без лака. Руки человека, который много лет правил чужие тексты и свои чувства одной и той же красной ручкой.

— Дай книгу, — сказала она.

Я подал ей экземпляр Ильи. Она взяла осторожно. Не благоговейно, но как берут чужую вещь, которая пережила владельца и теперь имеет больше прав на уважение, чем при жизни. Тамара пролистала страницы. Остановилась на подчёркиваниях. Прочитала пометки на полях. На фразе «Я выбрал. Почему не стало легче?» задержалась.

— Умный был, — сказала она.

— Почему «был» звучит как редакторский комментарий?

— Потому что я редактор. Даже соболезнования у меня проходят внутреннюю корректуру.

Она закрыла книгу.

— Так. Что мы имеем. Умерший читатель. Вдова, которая пишет лучше половины наших авторов. Твой бренд, построенный на простых формулах, внезапно встречает человека, которому простая формула, возможно, не помогла. Продюсер в панике, ассистентка на грани мигрени, автор делает вид, что расследует, хотя на самом деле ищет способ не признать, что давно хотел написать другую книгу.

Я посмотрел на неё.

— Какую другую?

Тамара улыбнулась. Печально, почти с удовольствием.

— Вот теперь стало интересно.

Она открыла свою сумку и достала папку. Старую, картонную, с резинками. На ней моим почерком было написано: «Право хотеть. Черновик 1». Я не видел эту папку много лет. Думал, она осталась где-то в архиве издательства, на сервере, в мёртвой зоне между старыми договорами и фотографиями с презентаций, где все ещё молоды и поэтому особенно смешны.