"Фантастика 2026-127". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 70

Кабинет начальника находился не так далеко отсюда.

Патрик Пирс встретил нас, стоя у окна с исписанным листом бумаги в руках. Планкетт сидел за столом с отсутствующим видом, Макдона, завидев нас, оживился, словно только и ждал, пока сменится пластинка. Пирс торопливо положил бумагу на стол, лицом вниз. Стихи вслух читал, что ли?

— Джентльмены, — сказал он, изобразив приглашающий жест.

Мы вошли, но садиться не стали.

— Патрик, — сказал Коннолли. — Есть серьёзный разговор.

— Я весь внимание, — улыбнулся Пирс самой располагающей из своего арсенала улыбок.

— О легитимности, — сказал Коннолли.

Пирс нахмурился, прошёл к столу, сел. Сложил пальцы перед собой, демонстрируя заинтересованность, но я видел, что это только игра, и что разговор сразу же перестал быть для него приятной беседой.

— Прокламация подписана. Вы сами поставили под ней свои подписи, — жёстко произнёс Пирс. — Напомню. Там говорится, что Временное правительство, то есть, мы выступаем от имени народа всей Ирландии. И пока наши вооружённые силы, то есть, армия, не подготовит почву для создания правительства, избираемого на всеобщих выборах, мы будет управлять государством в интересах народа.

— Прокламация подписана восемью людьми. Моисей в своё время тоже спустился с горы и сказал, вот вам закон…

— Не кощунствуй, О’Хара! — взвился Планкетт.

— Народ никто не спрашивал. Что мы, что Моисей, — сказал я. — Мы все варимся в собственном информационном пузыре, общаемся с такими же революционерами, как мы. Никто не спрашивал простую кухарку, булочника, докера или адвоката, нужна ли им эта революция. И нам просто повезло, что нас пока терпят.

Пирс откинулся назад на стуле и побарабанил пальцами по столу. Я продолжил.

— Как только перед ними встанет выбор — выторговать себе прощение у Максвелла или поддержать нас, многие выберут первое. Просто потому что их вообще не спросили, — произнёс я.

— Нужно созвать совет, — сказал Коннолли. — Депутатов от каждого квартала, предприятия, батальона. Первое голосование о поддержке Временного правительства. Совет поддержит. И это укрепит вашу власть. Просто потому что народ будет знать, что за это проголосовали их выборщики.

Трое переглянулись.

— Это безумие. Мы даже не контролируем весь город, чтобы формировать городской совет Дублина. Да и вообще… — фыркнул Планкетт, потомственный дворянин.

— Не знаю, вроде бы звучит разумно, — неуверенно сказал Макдона, наблюдая за реакцией главнокомандующего, чтобы знать, куда дует ветер.

— Совет… — задумчиво потёр подбородок наш вождь.

— Он станет фундаментом, основой, — сказал я. — Ни у кого больше не возникнет вопроса, почему эти люди командуют и кто за них голосовал.

«Ты, что ли, король? А я за тебя не голосовал!». Или как там было в фильме.

— А если они не проголосуют? Что тогда? — спросил Планкетт.

Вот кого, а его в депутаты не выдвинут. Разве что по партийным спискам сумеет пролезть, но и то… Его положение обуславливалось только личной дружбой с Пирсом и Макдоной.

— Тогда придётся признать поражение, — раздался голос Тома Кларка из дверей.

Старик стоял, прислонившись к косяку, с новой папиросой в зубах. Незажжённой, к счастью. Снова вдыхать ароматы этого табака, боже упаси.

Все взгляды оказались прикованы к нему.

— Я пятнадцать лет провёл в тюрьме, джентльмены. Ради того, чтобы увидеть свободную Ирландию. Всю жизнь я положил на организацию этого восстания, — веско произнёс он. — Но я знаю одно. Нельзя повторять прошлые ошибки. Эммета, Вольфа Тона, О’Махони. Без народной поддержки восстание обречено.

— Поддержка есть, — сказал Пирс.

— Да, и сассенах нам здорово помогли своей жестокостью, — сказал старик. — Но это быстро забудется. А вот недовольство нами будет только расти, и когда оно дойдёт до предела… Лучше созвать совет, Патрик. Это позволит людям выпустить пар.

Пирс промолчал. Переложил бумажки на столе с места на место, словно тянул время.

— Эти двое… Я не со всем согласен. Но в целом они говорят правильные вещи, — сказал Кларк.

— Хорошо… — тихо сказал Пирс. — Готовьте выборы.

В типографии было жарко, как в плавильне, и шумно, как в порту. Что-то постоянно гремело, лязгало, наборщики вкалывали как проклятые, не останавливаясь ни на минуту. Листовок требовалось много, самых простых, с минимумом информации. Что, где, когда. Подвал Либерти-холла не пострадал, так что печатали там, и я вызвался помогать.

Я как раз подхватил кипу листовок, перевязанную грубой ниткой, чтобы отнести наверх, на раздачу, как на лестнице вдруг показалась мисс О’Ши. Мы остановились, глядя друг на друга.

— Ваша идея, не так ли? — спросила она, подобрала с пола упавшую листовку, пробежалась взглядом. — Узнаю стиль. «Голосуй или проиграешь». Хм.

— Наша с Коннолли, — сказал я. — Женщины, кстати, тоже голосуют.

— Да, тут написано, — улыбнулась она. — Это радует.

Помолчали, глядя друг другу в лицо. Я откровенно любовался ей, пусть даже на прекрасном личике всё ещё красовался пластырь, а причёска пребывала в ужасном состоянии.

— Насчёт того, что было у Сити-холла… У замка. Я бы объяснился раньше, но как-то всё не было времени, — сказал я.

— Вы ужасный нахал, Майкл О’Хара, — вздохнула Эбигейл.

— Я это уже от вас слышал, — усмехнулся я.

Она помолчала, потеребила листовку в руках.

— Мы будем раздавать листовки. Обходить весь город, каждый дом, — сказала она уже другим, деловым тоном. — Мадам Маркевич так сказала.

— Берегите себя, в городе сейчас бывает опасно, — сказал я.

— Совсем не так я представляла себе революцию, — тихо призналась она. — Вы тоже берегите себя, Майкл.

Она быстро взглянула по сторонам, убеждаясь, что никто из наборщиков не смотрит в нашу сторону, а потом быстро, почти мимолётно, поцеловала меня в щёку и упорхнула вверх по лестнице. Я даже не успел ничего сказать или сделать, только расплылся в глуповатой улыбке.

А затем начал подниматься вверх с толстой пачкой листовок, думая о том, что все революционеры в личной жизни обычно глубоко несчастны. Перебирал всех, кого только мог вспомнить, но так и не сумел найти ни одного борца за свободу, кто был бы счастливо женат. Все были женаты на революции, а она — баба вздорная и капризная. Ревнивая.

Проходило всё удивительно быстро, без траты времени на обсуждения и дебаты, видно, каждый понимал, что это неизбежно и хотел поскорее с этим разобраться. Это был ещё не созыв парламента, но что-то, что в будущем может стать парламентом, и горожане, которые увидели шанс реально повлиять на происходящее, восприняли это начинание позитивно. Дублин ожил.

Все листовки, с небольшим запасом, напечатали к обеду, но даже на приём пищи прерываться никто не стал, женщины из «Союза» обходили дворы небольшими группами, мальчишки-посыльные рассовывали листовки по почтовым ящикам и под двери запертых лавок, добровольцы на баррикадах окликали прохожих, спрашивая, знают ли они про выборы. Несколько раз я слышал, как люди объясняют друг другу, что тут написано и как будут проходить выборы. В пределах своего понимания, конечно.

Это было странно, очень странно, посреди войны и революционной разрухи, куч битого стекла и заколоченных витрин, пятен крови на мостовой, под отдалённые разрывы снарядов, люди спорили и обсуждали кандидатов. Словно для горожан зажёгся лучик надежды.

Кто-то даже начал агитацию за себя или за кого-то знакомого, громко обещая несбыточные программы. На гребне революционной волны, как всегда, возникала мутная пена из демагогов, негодяев и мошенников.

Мадам Маркевич нашла меня у Либерти-холла, когда я возвращался за очередной партией листовок. Одета она была в военную форму без погон, на поясе красовался револьвер, чересчур большой для женской руки.

— Мистер О’Хара, — произнесла она ровным тоном. — Добрый день.

— Добрый день, мэм, — сказал я.

— Мне сказали, это всё… — она повела рукой вокруг себя, так, что было не совсем ясно, говорит она о выборах или о революции. — Ваша идея.