Соно Вероника. Пьячере! - Виера Верона - Страница 50

Мама тяжело выдыхает, ищет поддержку где-то в потолке:

– Боже, я думала это просто... говорить правду, – она снова смотрит на меня. – А потом он приводит тебя и говорит, что ты его дочь, от неё. А я, смотрю на тебя – копия Танька! Глаза только твоего отца, – она улыбается, но грустью. – Карине было уже три года, тебе два.

– А....? – мне сложно кого-то другого назвать мамой.

– Сгорела, – мама подтверждает свои слова коротки кивками. – Заживо... вместе с родителями. Тебя успели вытащить. Возможно, они тогда что-то отмечали... крепко спали.

– Это ужасно... – я пытаюсь хоть что-то вспомнить, но кроме детских ночных кошмаров с огнём, ничего не приходит.

– Да... ужасная смерть, – видно, что мама уже хочет прекратить разговор, чтобы не слышать моих вопросов. – Мы решили тебя оставить себе. Семья всё-таки лучше, чем детский дом. Я старалась, Верон, правда! Но чем ты старше, тем труднее. Ты можешь называть меня мама, но не требуй от меня большего! Прошу! Я всегда выберу Карину.

Глядя в глаза, мама опускает ладонь на моё колено и, похлопав пару раз, ищет в моем лице понимания. Наверное, я должна сейчас вовсю рыдать и ненавидеть еë за правду, но я не могу. А, может, просто устала.

Или это обычный шок, и осознание придёт немного позже.

Я смотрю на неё также, как и раньше. Для меня ничего не изменилось.

Она – моя мама, и я еë все также сильно люблю.

В наш немой разговор врывается Карина. Заполошная, она распахивает дверь:

– Нашла вас! Они сейчас друг друга убьют! И отца тоже, – Карина влетает в банкетный зал и хватает маму за руку. – Верона, угомони своего Ромку! Он совсем с катушек слетел!

– Ты только туда не лезь! – опомнившись, мама обращается к Карине и срывается с места, а я продолжаю смотреть в пустоту.

Завтра мама протрезвеет и, вероятно, пожалеет о том, что рассказала. Или наоборот. И как мне там жить после этого? Может собрать вещи и уехать к папиной Ба?

***

Я словно тормоз или медленный газ, неторопливо захожу в банкетный зал. Похоже, сегодня все решили размять кулаки.

Летают люди, пуговицы, брызги крови.

Типичная свадьба?

Охрана ресторана пытается разнять заведённых мужчин.

Заметив мое появление, Ромка выпрямляется, улыбается разбитой губой, но тут же его сносит Никита и валит на стол.

Совсем не впечатляет это кино.

На фоне маминых признаний, здесь творится какой-то странный андеграунд. И я смотрю его только потому, что смотреть больше нечего, ничего не показывают: мешанина из людей, где-кто – попробуй разобрать.

Я выбираю на тумбе персонала две открытых, но не тронутых бутылки вина и спокойно, не торопясь, под визги женщин и крики мужчин, покидаю это злачное место.

Жениха и невесты нет.

«Драка на свадьбе – хорошая примета» – говорили они, а сами слиняли. Молодцы!

Я вот тоже!

Я – крепкий орешек, Рембо в джунглях, а позади меня взрыв бензовоза. В моих руках две токсичных гранаты. Если они не убьют меня, то хотя бы заглушат мысли.

***

Теперь я понимаю фразу: «Пьяному – море по колено». Во мне красное сухое, вокруг темень, и одноглазый фонарь скрипучим голосом гонит домой. Деревья бросают на асфальт кривые тени, но мне совсем не страшно, а может просто всë равно.

Сижу на корточках у Ромкиной квартиры, опираюсь спиной о дверь, настойчиво заливаю в себя противное вино. Ключи от его квартиры оставила дома, так их ему и не отдала. Да и дома больше нет. И мне на это настолько пофиг, что даже приближающийся мужской силуэт, меня совсем не пугает. Наверное, посетитель бара зашёл за угол справить нужду.

Но нет. Он идёт ко мне.

Немного выпрямляюсь и делаю еще один глоток из бутылки, пытаюсь разглядеть силуэт в полумраке.

О! Ромка!

Он подходит, а я растекаюсь в улыбке и пытаюсь подняться, но ноги ужасно затекли.

– А ты чего здесь, такая красивая? – это он про моё состояние, а не внешность.

Ромка протягивает руку и помогает встать. Его рубашка нараспашку, совсем без пуговиц, обнажает торс. Смотрю на него, так и хочется коснуться.

Вот не надо меня совращать так нагло!

– Ну... ты сказал, если мне некуда будет идти, то могу прийти сюда, – язык совсем не слушается, зараза. – Та-дам! Я тут.

Улыбаюсь во весь рот, как Лилу с мультипассом.

– Ну, тогда, заходи! – он достаёт из пиджака ключи и открывает дверь.

– Я могла бы, конечно, переночевать в парке на лавочке... – лепечу, послушно протискиваясь между ним и дверью внутрь. – Но там эбисибинист! – говорю полушёпотом, вдруг тот услышит.

– Кто? – Ромка усмехается, прислушиваясь и пытаясь разобрать слово.

– Эксбисибист! – пытаюсь повторить по слогам, но выходит также.

– Эксбиционист? – теперь он, не стесняясь, громко смеется.

– Что ты смеёшься? – подумаешь неправильно назвала. – Я только недавно научилась говорить член, но видеть его ещё раз – увольте!

Я протягиваю Ромке наполовину пустую бутылку и, шатаясь, снимаю босоножки.

– И не смей мне предлагать мороженое, а то меня стошнит!

– Окей! – Ромка делает вид, что понимает, о чем я, а сам еле сдерживает улыбку.

– Ром, тебе не кажется, что какая-то хрень происходит?

Тяжело вздохнув, взглядом ищу её самую и натыкаюсь на новый диван. Удивленно вскидываю бровь и перевожу взгляд на Ромку, а он кивает.

– А где твой крокодил?

– Выкинул.

– Да ты что?

Не дожидаясь приглашения потрогать, я подхожу и глажу обновку. Мягонький.

– Вот это я понимаю! Диван для любви! Мягкий, уютный, а не тот...

Я сажусь на него и указываю на бутылку вина в Ромкиных руках. Он усмехается, лениво достаёт бокал, наливает и, сняв пиджак с надорванными рукавами, подходит ко мне.

Ромка протягивает бокал, а я смотрю на его слегка загорелый торс, выглядывающий из-под рубашки.

– Всех победил? – касаясь краёв на месте оторванных пуговиц, спрашиваю и поднимаю взгляд.

– Тех, кого нужно.

Рома садится рядом, а я делаю глоток вина, которое уже не лезет. Язык от него вязкий и сухой:

– Знаешь, что самое страшное во всём этом? – грустно улыбаюсь и размякшим взглядом смотрю ему в глаза.

– Что?

– Никита – единственный, кто меня любит, и кто готов говорить об этом открыто, – я обречённо вздыхаю. – Хоть и такой уродской любовью!

Ищу в нем поддержку и хочу снова отпить, но Ромка забирает бокал.

– Мне кажется тебе достаточно, Верон!

Он ставит его на пол, а я несмело улыбаюсь такой неуклюжей заботе.

– Я сейчас какую-то алалу буду нести, но ты пообещай, что завтра сделаешь вид, что ты ничего не помнишь? – поднимаю правую ладонь. – Клянись!

Ромка смеётся, поглядывая на мою ладонь.

– Это слишком серьёзно, Ром! Клянись!

Настаиваю, а он одобрительно моргает и поднимает свою.

Но вместо алалы, я встаю к нему спиной.

– Расстегни молнию, пожалуйста, – собрав волосы, перекидываю на плечо. – Можно я пойду помоюсь? Не могу... хочу смыть этот день к чертовой матери. Матери....

Ромка встает, касается пальцами замка и неторопливо ведет бегунок вниз. Кожей чувствую его дыхание, как пальцы касаются кожи и, ощутив свободу, стягиваю бретельки с плеч. Платье остаётся на полу, а я, пытаясь держать равновесие, на цыпочках крадусь до ванной.

– Дашь свою футболку? – не оборачиваясь, прошу и захожу внутрь.

– А что за алала-то? – слышу Ромкин неуверенный смешок в спину.

На полке из арсенала гелей, я выбираю аромат карамели с апельсином, и, включив воду погорячее, снимаю трусики и встаю под водопад. Закрыв глаза, задерживаю дыхание. Капли бьют в лицо. Еще немного и снимаю лейку, сажусь на дно ванны, поджав ноги.

Слезы, смешиваясь с каплями воды, сами льются, греют мое тело, область сердца. А я, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом, пою в лейку, словно в микрофон:

– Энд аи-яй вил олвейс лов ю. Ууу. Вил олвейс лав ю, – завываю.