Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 13

— Принимает, барыня? — громким шепотом спросил кто-то из мальчишек.

— Пока не отвергает, уже хорошо, — сказала я. — А если кому-то нечем заняться, напоите тех, кто сам не может. Видите, Лука Семенович занят пока.

За моей спиной заскрипели кровати. Пара мальчишек повзрослее сползли с тюфяков, потоптались у лавки, на которой стояли кружки с ложками.

— У каждого должна быть собственная кружка и собственная ложка, — сказала я. — Наливать ковшом из ведра.

— Как прикажете, барыня, — ответил длинный веснушчатый.

Наполнил сразу две кружки, оглядел комнату, прикинул, кому хуже. Подошел к одному из тех, что тихо лежали под одеялом, присел на корточки.

— Тимошка, — позвал негромко. — Глотни-ка водицы. Ну.

Второй, помельче, замешкался у подноса — не привык, видно, ухаживать. Встал на колени у соседней кровати, глянул на меня через плечо, ища подтверждения. Я кивнула, не отрываясь от шприца. Он осторожно зачерпнул ложкой, поднес ко рту лежащего, как мать кормит малыша. Ложку держал чуть дрожащей рукой, но твердо. Лежащий проглотил.

Кто-то из меньших всхлипнул — кажется, оттого, что страшно было смотреть. Веснушчатый, не оборачиваясь, бросил:

— Цыц, Прошка. Ну-ка утрись и иди сюда, помогать будешь. Кружку держать сумеешь?

Прошка засопел, выбрался из-под одеяла, побрел к табурету. Веснушчатый сунул ему кружку, что-то шепнул на ухо. Прошка кивнул и пошел к третьей кровати — серьезный, как солдат на посту.

Влить шприц. Подождать. Набрать раствора. Влить еще. Краем глаза я видела, как трое мальчишек, не сговариваясь, разделили комнату на участки.

Веснушчатый взял на себя двух лежачих, помельче — одного, Прошка — еще одного. Двигались тихо, чтобы не помешать мне. Украдкой оборачивались на меня, на Луку, на Николку, проверяя.

Когда одного из мальчишек стошнило, старший молча взял ведро с тряпкой, сыпанул хлорки — видимо, повторяя за Лукой, и начал убирать.

— Хороших ты парней воспитал, Лука Семенович, — сказала я негромко.

— Не я, матушка, — вздохнул дядька. — Жизнь.

Я продолжала вливать жидкость в малыша. Шприц за шприцем. Не торопясь. Потороплюсь — спровоцирую рвоту и потеряем все, что удалось влить.

Через четверть часа ничего не изменилось, только что плечо у меня затекло окончательно. Через полчаса мне показалось — именно показалось, и я запретила себе радоваться, — что кисти у Николки уже не такие ледяные. Мраморные разводы на коже подстерлись.

Еще шприц. Пауза. Еще.

Пульс все еще частил, но стал плотнее под пальцами. Мальчик дернул щекой, когда трубка потянула кожу у носа. Потом слабо, почти не поднимая руки, попытался смахнуть повязку.

— Живой, — выдохнул Лука.

Я кивнула.

— Дайте его мне, матушка. Вы уж, поди, еле сидите. Вроде не слишком мудреное дело, воду-то вливать.

— Спасибо, Лука Семенович.

Я передала ему ребенка. Объяснила, что делать и как. Выпрямилась и чуть не взвыла: спину свело.

Солнце опускалось к крышам. Андрей просил вернуться к ужину. Ужины здесь поздние, может быть, еще успею. Надо послать записку, предупредить. А пока — подменить Глашу: если она свалится, заменить ее некем.

Но я и сама долго так не протяну. Отправить записку к Андрею, попросить прислать крепких девок и пару толковых мужиков из тех, кто переболел?

Просьбы не пишут в записках. Лучше съездить самой и поговорить.

Выдержит ли Глашка? Как скоро она свалится если не от болезни, то от усталости? А Лука?

Мои мысли прервал стук в дверь. Уверенный. И дверь отворили, не дожидаясь, пока я спрошу, кто там.

На пороге стоял невысокий господин в темно-зеленом мундире. За ним маячила Анфиса Петровна, почему-то с виноватым видом.

Господин шагнул в палату. Лука Семенович чуть развернулся — и его неширокая вроде бы спина отгородила ребенка с зондом от двери и чужих глаз.

— Что. Здесь. Происходит? — отчеканил господин в мундире.

— Я — Анна Викторовна Дубровская, жена губернатора, — сказала я. — Простите, не имею чести знать вас.

Пауза.

Анфиса Петровна сжалась так, будто надеялась стать невидимой. Не вышло.

— Инспектор Светлоярской врачебной управы, надворный советник Колычев. — Он чуть склонил голову — ровно настолько, насколько того требовала вежливость, чтобы потом не было повода придраться. — По уведомлению о поветрии в сиротском приюте, состоящем в ведении Приказа общественного призрения. Я вынужден настойчиво просить объяснений, Анна Викторовна. По какому праву вы занимаетесь лечением воспитанников и отдаете распоряжения в заведении Приказа?

Глава 10

— Господин надворный советник, не здесь, пожалуйста, — сказала я. — Спальня больных детей — не лучшее место для серьезного разговора.

Будто специально один из мальчишек сполз с постели и пошатываясь, но почти бегом исчез за ширмой, где стояло поганое ведро. Звуки из-за ширмы заглушили конец моей фразы. Колычев поморщился.

— Согласен с вами.

— Анфиса Петровна, не возражаете, если мы с господином Колычевым переместимся в ваш кабинет?

— Конечно, Анна Викторовна.

Она придержала дверь инспектору. Я вышла следом. Ругнулась про себя. Лезть при инспекторе в окно, чтобы не растаскивать на юбках заразу по всей анфиладе, было немыслимо. Ладно, будем надеяться, что полы приютские дети все же не вылизывают. Хорошо, что я распорядилась мыть с антисептиками не только палаты, в смысле спальни, где содержатся больные.

С Анфисой Петровной тоже все было понятно. Приехала губернаторша, чудит. Спорить с ней не с руки, тем более все равно что-то делать надо, не дожидаться же, пока все слягут. Но отвечать, если что, кому? Губернаторше? Вот то-то же. Поэтому в приказ она написала, чтобы прикрыть себе задницу, и по большому счету винить ее в этом я не могла. Похоже, и Андрей не только передал мою записку, но и своими указаниями сопроводил. Иначе никак не объяснишь такую феноменальную скорость бюрократической машины. Даже дня не прошло.

В классной комнате, превращенной в спальню, мальчишки окружили незнакомого старика, который негромко что-то им рассказывал. Прервал рассказ ради того, чтобы все встали и поклонились, и снова заговорил.

Значит, Белозерова сдержала слово, а Арсеньева позволила своему старому кучеру приехать в приют. Судя по тому, как тихо было в классной и как завороженно слушали его парни, на какое-то время он сможет заменить Луку Семеновича. Что ж, хоть что-то начинает выправляться.

В кабинете смотрительницы ничего не изменилось.

— Располагайтесь как вам удобно, милостивые государи, я принесу чай, — сказала она и испарилась, прежде чем инспектор успел возразить.

Умная женщина. Все-таки люблю я иметь дело с умными людьми. Неважно, на чьей они стороне — но их ходы хотя бы понятны. Дурак с инициативой куда хуже.

Я опустилась на сундук, указав Колычеву на стул.

— Садитесь, господин надворный советник.

— Благодарю вас, я постою.

Сверху давить проще, пусть даже на губернаторшу. Ничего. Не первый проверяющий в моей жизни и, кажется, не последний.

— Анна Викторовна, я вынужден повторить вопрос. На каком основании в заведении, состоящем в ведении Приказа общественного призрения, частное лицо отдает распоряжения и лечит воспитанников?

Я сделала самые круглые глаза, на какие только была способна.

— Лечит? Помилуйте… Прошу прощения, не имею чести знать ваше имя-отчество.

— Иван Матвеевич.

— Помилуйте, Иван Матвеевич, о каком лечении вы говорите? Разве я осмелилась бы взять на себя полномочия доктора?

Вообще-то оральная регидратация как раз и входит в протоколы лечения кишечных инфекций. Но стоит мне хотя бы заикнуться об этом, и вывод будет однозначным: баба начиталась каких-то выдумок и не просто лезет не в свое дело, а занимается опасным шарлатанством.

— Вы хотите сказать, что мне привиделось? — спросил инспектор.

— Что, простите? Я всего лишь дама-благотворительница. Приехала в приют со старой одеждой для детей. — Одежду, конечно, привезла Белозерова, но это не так важно. — Увидела, что дети больны, а взрослых слишком мало, чтобы справиться со всем, что на них свалилось. Виданное ли дело, у смотрительницы одна учительница на двадцать девочек…