Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 12

Я сидела на табурете возле самой тяжелой малышки, механически отмеряя ложки с солевым раствором. Спина затекла так, словно в позвоночник вбили раскаленный штырь.

— Барыня, вы бы отдохнули, — тихо произнесла Глаша, вытирая мокрые руки о фартук. — Совсем на вас лица нет. Идите к себе, я уж тут сама управлюсь.

— Ты сама с утра не присела.

— Да я привычная. — Она махнула рукой, и в этом жесте было столько горькой, крестьянской покорности своей доле, что у меня защемило сердце. — А вам не по чину так убиваться.

— Болезнь чинов не разбирает, Глаша. — Я чуть улыбнулась ей. — Давай-ка проверим наших подопечных.

Я обошла кровати. Чудес не бывает, и никто из детей не вскочил, требуя хлеба и зрелищ. Но признаки возвращения к жизни были налицо. Обезвоживание начинало отступать. Старшие девочки, которым было получше, робко попросили есть — и мне снова пришлось кричать в окно, чтобы им принесли морковной похлебки, которую девочки съели не капризничая.

— Ты умница, Глаша, отлично справляешься, — сказала я, и нянька ошалело вытаращилась на меня. Привыкла, видимо, что ее только шпыняют за бестолковость. — Продолжай в том же духе. Я пойду посмотрю, как дела у мальчиков.

— В окно полезете, барыня? — испуганно округлила глаза Глаша.

— В окно, — кивнула я.

Выходить в коридор, где, возможно, еще оставались здоровые, после нескольких часов в эпицентре заразы было бы преступлением.

Подобрав юбки и мысленно помянув недобрым словом местные моды и корсеты, я вскарабкалась на подоконник, перелезла на лавку, оттуда — в снег двора. К другому концу дома я шла не торопясь, разминаясь после долгого сидения. Нашла такое же окно с лавкой под ним и толкнула раму.

Лука Семенович, отставной солдат, сидевший у печи в спальне мальчиков, едва не выронил кисет, когда окно распахнулось и в него влезла женщина с завязанным лицом, в безразмерном фартуке и подоткнутых юбках.

— Меня зовут Анна Дубровская, — торопливо выговорила я, пока меня опять не приняли за русалку и не огрели чем-нибудь освященным.

Глава 9

Дядька замер, переваривая услышанное. Лет пятидесяти на вид, поджарый, жилистый, бородатый.

Военная привычка взяла свое: осознав, кто перед ним, дядька вытянулся во фрунт.

— Унтер-офицер в отставке Лука Семенов сын, ваше превосходительство! — гаркнул он. — Виноват, ваше превосходительство, не признал!

Кто-то из мальчишек хихикнул. Дядька зыркнул в ту сторону, и весельчак тут же притих.

— Вольно, Лука Семенович. — Я оправила юбки, слезая с подоконника. — И оставим титулы для парадов. Нам сейчас работать надо. Что там у вас?

— Худо, матушка. Четверо-то ничего, то блюют, то… гм. Словом, если бы не животы, то и ничего: и водицу пьют, которой вы поить велели, и похлебки морковной поели, а кто покрепче — и картофельной. Все, как вы изволили распорядиться. Другие серединка на половинку. А двое совсем плохи, особенно малец вон, Николка.

Я оглядела спальню. Десяток мальчишек — треть наличного состава по койкам. Подошла к ближайшему, не отреагировавшему на мое появление. Обезвожен, но еще в сознании. Показала и рассказала дядьке, как правильно поить. Быстро осмотрела остальных. Тут Лука без меня справится, так же как и Глафира.

А вот самый маленький мне совсем не понравился. Кожа бледная, на кистях мраморные разводы.

На боль малыш отреагировал. Но когда я провела ему по губам мокрой тряпочкой, губы не двинулись. Провела ложечкой по корню языка — ни кашлевого, ни рвотного рефлекса.

Плохо дело.

Я распахнула створки окна.

— Кувшин кипятку мне! — заорала я во двор.

Надо было распорядиться, чтобы у дверей дежурил кто-то, с кем можно быстро передать приказ. Но задним умом мы все крепки.

— Передам, барыня, — вырос под окном Федор.

— Спасибо. И еще мне нужнаи плошка масла. Любого: коровьего, постного, какое найдут. Чем быстрее, тем лучше.

— А ежели заворчат, что Чистый понедельник, матушка?

Я едва удержалась, чтобы не сказать, каким противоестественным образом я заставлю отказавшего употребить это масло.

— Ответишь, что дети от поста освобождаются.

— Слушаюсь. — Он исчез за углом дома.

Я раскрыла узел, в который аптекарь завязал мои сегодняшние покупки. Обработать резиновый катетер как следует нет времени. К счастью, желудок — не кровь.

Дядька распрямился от постели мальчика, которого только что поил.

— Значит, не померещилось мне, что худо. А жаль.

— Худо, — не стала обманывать его я. — Вода из тела ушла. Не напоить — отойдет, а пить он не может.

Лука перекрестился.

— На все воля божия. — Он посмотрел на меня с надеждой. — А вдруг еще возможно что-то сделать, матушка?

— Можно провести трубку в желудок через нос. И вливать воду сколько тело примет. Если Господь сподобит, если желудок еще работает, отпоим, пока не опомнится и сам пить не сможет.

Лука не спросил «а если нет». Отставной унтер успел повидать слишком многое.

В дверь стукнули. Я взяла с пола и занесла в комнату поднос. Залила кипятком резиновую трубку, собрала и промыла шприц. Прогнала кипяток сквозь трубку несколько раз, хотя вода с самого начала была чистой.

Масло оказалось конопляным. Но в мире, где вазелина нет в принципе, хоть что-то.

Отмерить длину. От уха к крылу носа и до мечевидного отростка. Я чиркнула ногтем по резинке, отмечая. Макнула кончик импровизированного зонда в масло, стряхнула лишнее. Пристроила голову малыша себе на сгиб локтя.

— Лука Семенович. Придерживай мальца за лоб и за плечи. Горло и подбородок не трогать. Если начнет рвать, сразу поворачивай на бок.

— Слушаюсь, матушка.

Я завела зонд в ноздрю мальчику. Тот слабо дернулся — остаточный ответ на неприятное.

По нижнему носовому ходу к задней стенке глотки. Дальше самое опасное место: трубка может уйти не туда. Я повернула голову мальчика чуть вперед, прижав его подбородок к груди — так меньше шансов попасть в голосовую щель. Медленно подтолкнула. Еще чуть-чуть. И еще, пока не дошла до метки.

— Матушка, а вы откуда такое знаете? — негромко поинтересовался Лука Семенович.

Нашел время!

— Бабушка научила.

— Да неужто тогда такому дам учили?

— А ей свыше снизошло, — огрызнулась я.

Он перекрестился. Я бы тоже перекрестилась, будь свободна рука. Если я все же завела зонд в трахею, попытка вливания раствора убьет.

Конечно, если бы трубка попала в трахею, нормальный пациент бы кашлял, захлебывался воздухом — но на фоне угнетенных рефлексов это был слишком ненадежный признак, чтобы на него полагаться.

Я набрала в шприц немного воздуха. Надела на конец трубки. Приникла ухом к Николкиному животу, чуть пониже левого подреберья. Вдавила поршень.

В животе булькнуло — отчетливо, как лягушка плюхнулась.

Я потянула поршень назад. Ничего, только зонд начал сплющиваться. Чуть сдвинула трубку, попробовала еще раз. В шприц вошла капля мутной слизи. Я понюхала. Кисло.

Других способов убедиться, что зонд встал правильно, у меня не было. Я привязала его к голове полоской ткани. Ополоснула шприц, набрала раствора. Совсем немного, навскидку — не больше полкубика.

Медленно вдавила поршень. Подождала. Ребенок не дернулся, не закашлялся. Дыхание не сбилось. Еще кубик.

Я попыталась вспомнить нормативы для регидратации. Не вышло. Да какие, к черту, нормативы в спальне мальчиков сиротского приюта города Светлоярска? Не было у меня ни таблиц, ни инфузомата, ни детской реанимации или педиатра в соседней комнате, ни возможности позвать кого-то по-настоящему опытного в таких делах.

Был только мальчишка с ледяными кистями и ввалившимися глазами, резиновая трубка, шприц с раствором соли и меда да я сама с каким-никаким клиническим мышлением.

Кубик. Пауза. Два кубика. Дольше. Полшприца. Я положила ладонь под ребра малышу. Живот мягкий, не вздувается. Работает ли желудок, пошла ли вода дальше привратника — не проверить. Но по крайней мере пока не выворачивает жидкость обратно. Если привратник функционирует, если жидкость пойдет в кишечник — отпоим.