Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич - Страница 55

— Ты… хотела… знать… — с неподдельным страданием выдохнул он, мучаясь от столкновения взаимоисключающих желаний.

— Не хочу.

Елена глубоко вдохнула запах его волос, запах чистого тела, свежего пота, мыла и несильных духов.

— Не хочу, — повторила она, обжигая горячим дыханием то место, где шея переходила в спину через хорошо развитые трапециевидные мышцы. Под припухшими губами женщины оказалась ровная нить еще одного шрама. Рубящий удар сверху вниз, точный и все-таки недостаточно сильный. Изгоняя непрошенные мысли хирурга, Елена вновь чуть прикусила кожу и тут же сменила зубы поцелуем.

— Прошлого уже нет, оно мертво, — выдохнула Елена, оторвавшись от спины любовника. Пальцы разжались, выпуская заколку, Раньян машинально поймал граненый стилет, не дав ему коснуться пола. Коротким, почти незаметным движением пальцев отправил изящное оружие в полет, заколка со щелчком воткнулась в спинку резного стула.

— Будущего еще нет, его мы создадим сами, — прошептала Елена. — А в настоящем…

Она не закончила, но Раньян и так понял. Губы его шевельнулись в немых словах: «есть лишь мы…»

Только мы…

— А что было в том письме? — вспомнила Хель. — Которое ты отдал нотариусу.

— В самом деле! — едва ли не воскликнул Раньян. Одним движением он буквально слетел с кровати, шагнул в разбросанной одежде и начал торопливо искать.

— Слава Богу, — выдохнул он, обнаружив искомое.

Елена откинулась на подушку, с живым любопытством глядя на происходящее. Раньян бросил сложенный лист в камин, и неизвестный документ вспыхнул на мгновения очень ярким светом, пока не сгорел целиком. Бретер еще поворошил угли витой кочергой, будто даже невесомый пепел хранил опасную тайну.

Елена молча приподняла бровь.

— Это принадлежало дню вчерашнему, — коротко пояснил Раньян. — Но лишнее в «завтра».

— Что ж… — женщина поистине королевским жестом вытянула руку, словно для поцелуя, и в этом движении было совершенно все, от игры мышц под розоватой кожей до исчезающе слабых бликов огня на гладких ногтях.

— Мне холодно. Согрей меня.

Раньян решил, что согревание лучше начать с поцелуя кончиков пальцев. И, надо сказать, не ошибся, оправдывая ожидания подруги самым верным образом.

— Конверт, — очень тихо, так, что слышать мог ли противник, сказал бретер. — Он важен для тебя. Не забудь о нем, если победишь.

— Он так ценен?.. — саркастически, однако и с ноткой живого интереса произнес блондин.

— Да, — с предельной серьезностью вымолвил бретер. — В нем содержится величайшая награда. Возможность оказать услугу лично императору и его ближайшим советникам. Причем услугу такого рода, что больше не окажет никто и никак. А это, как известно, стоит дороже любых денег.

— Сколько чудес на одном листе, саркастически отметил Порфирус, но в глазах его теплился живой интерес. — И что же там?

Бретер улыбнулся и, склонившись к собеседнику, произнес лишь для его ушей:

— Мое признание в том, что Артиго Готдуа — незаконнорожденный.

У Порфируса отвисла челюсть, и глаза расширились до совершенно круглого состояния, впрочем, сектант взял себя в руки почти мгновенно.

— Да-да, — удовлетворенно кивнул Раньян, убедившись, что полностью завладел вниманием Ильдефингена. — То, чего так желала твоя… нанимательница.

Биэль Вартенслебен. Я тогда узнал ее с первого взгляда. Ведь она, в самом деле, была подругой матери Артиго. Можно сказать «лучшей», но правильнее «единственной». Особам такого полета сложно заводить верных друзей. Впрочем, кому я это говорю, верно?

Бретер улыбнулся, будто вспомнив что-то хорошее. Улыбка получилась легкой, едва уловимой и слегка грустной. Воспоминание явно было приятным, однако в нем содержались и горечь, и печаль. А может быть всего лишь понимание, что все проходит… Однако момент добродушной ностальгии оказался недолгим.

— Увы, я не мог заверить признание у нотариуса, — продолжил Раньян, посерьезнев. — Однако в Мильвессе, должно быть, найдутся письма и другие бумаги, писаные моей рукой. Поручительства, оплаты долгов и прочее. Тождество установить будет несложно. Я подробно описал все, что было тогда. При каких обстоятельствах появился на свет юный Артиго. Много лет прошло и все же свидетели должны остаться. В общем, с такими доказательствами оспаривать его права на трон будет гораздо легче.

— Незаконнорожденный, — так же тихо повторил Ильдефинген. — Не понимаю, в чем смысл. Ты отказался от любых наград, готов был умереть, лишь бы не раскрывать тайну. Тогда. Сейчас же сам преподносишь мне признание. Я то не против, но зачем?

Он прищурился, как человек, разгадавший головоломку и преисполнившийся высокомерного презрения к собеседнику.

— Плата за милосердие? — хмыкнул Порфирус, решив, что угадал ответ. — Ты мне собственноручное признание, я тебе легкий, не смертельный удар? Нет, так не годится.

Он улыбнулся еще шире и радостнее.

— Бой есть бой. И мы сразимся насмерть, — подытожил Ильдефинген. — Но благодарю за посмертный дар. Я использую его с толком.

— Ты не понял, — качнул головой Раньян. — Это не для тебя.

— Что?..

Я боюсь тебя, — совсем тихо вымолвил Раньян. — Действительно боюсь. Сила моя расточилась, дух надломлен. Я страшусь умереть. Я больше не бретер…

Ильдефинген нахмурился, скорчил гримасу. С одной стороны услышанное радовало его, растекаясь по сердцу как теплое масло. С другой, Порфирус не мог понять, куда гнет противник, почему Раньян, признав страх, по-прежнему так спокоен. И при чем здесь, во имя Круга, это чертово письмо⁈

— Однажды два умных человека сказали, что есть лишь одно лекарство от страха гибели, — поведал Раньян. — Это… ценность, что выше смерти. Нечто, ради чего ты готов пожертвовать всем без исключения. Благодаря тебе я измерил ценность своей жизни, своих страхов. И нашел то, что выше их.

Ильдефинген дураком не был и быстро сообразил, к чему клонит увечный бретер. Понял и почувствовал, как сердце дрогнуло, пропустив один удар в нескончаемом ритме. Внутренности захолодели, показались тяжелыми и склизкими, как зловонные пиявки. Порфирус считал, что не верит в Бога и бравировал этим среди посвященных, а также просто свидетелей, которые не могли повредить благородному человеку. Но в эти мгновения адепту Круга захотелось обратиться с просьбой к силе, которая больше и выше смертного. От бретера ощутимо веяло разверстой могилой, а то, что казалось бравадой и обычной выдержкой, в действительности было непоколебимым намерением убить противника любой ценой, пусть даже в оплату пойдет собственная жизнь.

— Ты понял, друг мой, — улыбнулся Раньян и шевельнул рукой так, будто хотел ободряюще хлопнуть врага по плечу. Однако передумал. — Вижу, ты понял.

— Друг?.. — машинально повторил Ильдефинген.

— Конечно. Ты послан мне самим Господом. Как лекарство от моих страхов. Ты друг, который говорит прямо в лицо едкую истину. Ты горькая микстура, которую надо выпить, чтобы окончательно умереть… или выздороветь. Да, я боюсь тебя. И знаю, что ныне ты сильнее меня. Но если ты раскроешь тайну, и навредишь моему сыну. Быть может, погубишь его. Поэтому… я переступаю свой страх ради того, что выше моей жизни. Неважно, что будет со мной. Важно лишь то, что ты не выйдешь из этой комнаты живым. Даже если ради этого мне придется обменять смерть на смерть.

Раньян отступил на шаг, расправил плечи, готовясь победить или умереть.

* * *

«Освежить выпад» не выдумка, а реальная практика. И да, понимаю, что описание выглядит довольно косноязычно, однако сложно выразить словами натуральное чудо, которое видел собственными глазами. Правда, справедливости ради стоит сказать, что это более характерно для рапиры XIX века, но… как я уже писал, не все Пану баловаться с постмодернизмом.

Треть «обоюдки» — это из познавательной книги «Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI — начале XVII столетия» В. Р. Новоселова. Кажется, я ее уже советовал когда-то, но, во-первых, не помню точно, во-вторых, истина от повторения не тускнеет.