Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич - Страница 21

«Когда готовлюсь к бою насмерть» — продолжила она про себя несказанное и крепче прижалась к голому торсу бретера. От Раньяна веяло живым теплом, пахло чуточку потом, но в основном чем-то вроде укропа и кинзы. Как опытный житель Пустошей, мужчина запасся в поход высушенной травой, убивающей паразитов и телесные запахи. Елена кинзу и все похожее ненавидела, но лучше уж так.

— Как думаешь, он сейчас тоже не спит? — очень тихо вымолвила лекарка.

— Наверное.

Раньян тяжело вдохнул и выдохнул.

— Он беспокоится о нас, — уверенно предположила она. — Так же как мы о нем.

Елена почти шептала, но даже при этом тщательно подбирала слова, памятуя, что у каждой стены могут быть уши. С барона станется подслушивать самому или через доверенного человека. А если Ауффарт и не додумается до этого, любопытные стражники наверняка будут пялиться в замочную скважину, рассчитывая на что-нибудь этакое.

Свечной огонек танцевал, как призрачная фея, и чуточку дымил. В комнате было умеренно тепло — внизу топили очаг, и жар шел через всю башню по кирпичной трубе. Ближе к полуночи станет куда холоднее, но тоненькие одеяла помогут. Тем более, что «дорогие гости» и эту ночь проведут, не раздеваясь.

Шут на первом этаже что-то бренчал, мучая простенький и несчастный инструмент. Гаваль не казался Елене таким уж хорошим музыкантом, однако местному деятелю искусства до него было как до луны пешком. С некоторым удивлением, которое быстро перешло в неподдельное, женщина стала узнавать мотив. Мелодия была изменена, скорее, изувечена многочисленными перепевами, но заглавная тема «Корабля праведников» все-таки угадывалась. Надо же, как далеко расходятся круги от брошенного камня высокой культуры…

Елену давно мучил вопрос, что Раньян думает о своем отцовстве. Здравый смысл подсказывал: все может быть лишь так, как обстоит в данный момент. Есть юный аристократ, есть его верный слуга и вассал. Все. Иное — от лукавого и строго во вред, причем обеим сторонам. Поэтому — не спрашивай, не терзай сердце, которому и так есть от чего страдать.

Но…

Временами Елене очень хотелось, чтобы все было как в красивой художественной истории. Тайна, которая открывается в подходящий момент и приносит не смертельную опасность, а счастье и умиротворение. Разум и душа остро конфликтовали, порождая несчастье и горечь.

Снова Елена подавила, буквально задушила вопрос, так и вертящийся на языке. Лишь вздохнула и крепче прижалась к бретеру, обнимая его торс обеими руками. Хотелось так сидеть, ни о чем не думать, вдыхать запах кинзы, черт бы ее побрал, но пусть будет. И может быть даже задремать. Затем, в полусне ощутить, как сильные и осторожные руки поднимают ее, чтобы освободить от постылой одежды, с нежностью уложить на кровать и прикрыть одеялом по самые уши.

— Я первая дежурю… — пробормотала она в полудреме. — А ты отдыхай… Колышки надо будет вбить…

— Конечно, — согласился Раньян, тихонько улыбаясь и стараясь не шевелить ни единой мышцей.

— Перв-в-ва… я… — выдохнула женщина.

Он промолчал, все с той же легкой улыбкой глядя на огонь свечи.

Луна беззвучно скользила по светлому небу, затмевая звезды. Очень-очень далеко, на самой грани слышимого, кто-то жутко и зло завыл. Может быть, волк, может, гиена. В последнее время эти хищники-одиночки стали чаще выходить к человеческому жилью в поисках еды. Говорили, на юго-востоке дела столь плохи, что волчьи стаи по ночам безбоязненно врываются на городские улицы.

А может, то банши предрекала беду, кто знает…

Женщина спала, тихо сопя и грея мужчине бок дыханием. Даже неудобная поза ей не мешала. Голый по пояс бретер уже порядком замерз в полуночном холодке, но стоически терпел, молча глядя в стену и улыбаясь мыслям неведомо о чем.

Свеча прогорела до заостренного конца ложки, упиравшегося в сальный столбик. Освободившись, ложка повернулась, и свеча погасла.

— Что ж. Время говорить.

С этими словами барон откинулся на очень узкую — почти как одинокая доска — спинку деревянного кресла. Положил обе руки на подлокотники, глядя на собеседников исподлобья. Синяки под глазами стали еще шире и темнее, усиливая впечатление того, что Ауффарт пользуется косметикой, словно рок-звезда перед выходом на сцену. По левую руку от Молнара сидел попик с огромной плешью и в стеганом халате, похожий из-за одежды на муллу. По правую стоял один из помощников барона. Елене было незнакомо его имя, но физиономия характерная — острая, хищная, какая-то измятая жизнью. Елене тут же вспомнился «грызун» Мурье из свиты Флессы Вартенслебен. Совершенно другой типаж, но такой же взгляд крысы, которая не упустит ни крошки того, что считает своим или господским. Измятый, как Елена окрестила его, был одет, словно в бой собрался, кажется, натянул даже кольчугу под мешковатую куртку.

Три человека на одной стороне широкого стола в личных покоях барона. Два на противоположной. Елене и Раньяну принесли обычные табуретки, однако и на том спасибо, могли бы заставить стоять, и, наверное, пришлось бы снести унижение.

— Может, помолимся, — предложил несмело попик, нервно сжимая кольцо на серебряной… да, серебряной цепочке. Вещица говорила многое, причем не о нынешнем владельце, а о баронской семье. Цепь была явно дворянской, судя по исполнению — горской, но притом бедноватой. В доме Флессы Елена встречала пару раз настоящего князя, тот носил точно такую же, только намного длиннее, толще, и не на шее, а перекидывал через плечо.

— Помолимся, Господа нашего испросим о мудрости…

— Сначала дело, — отрезал Ауффарт. — Молитва после.

Судя по тому, что церковник не решился настаивать, власть мирская и светская здесь явно преобладала. Измятый поджал и без того искривленные губы, но тоже промолчал. Елене вспомнился кентарх церкви Дре-Фейхана. Тот бы молчать не стал. Как не стал бы и вешать медное кольцо на сугубо военный трофей.

Уже знакомая красивая блондинка в простом платье и повязке-тюрбане принесла хозяину поднос, где стояли бутыль и стакан. Прочие остались без угощения и питья. Определенно, Ауффарт не баловал подчиненных элементами красивой жизни. Блондинка сделала свое дело и ушла, не оглядываясь. Хотя… Елене показалось, что любовница (или наложница) Молнара бросила косой взгляд на визитеров, и во взгляде том быстрой молнией скользнул неприкрытый страх. Не за себя, не боязнь чужих и недобрых людей. Скорее златовласая боялась того, что принесли непрошеные визитеры ее господину.

Интересно, блондинка так любит сурового хозяина или опасается перемен?..

Утреннее солнце светило, как и накануне — ровно, мягко и без тепла. Какая-то припозднившаяся птица скакала за окном, чирикая. Неумолчно звенел металл, и раздавалось громкое ржание — во дворе перековывали коней. Пока барон снова тянул драматическую паузу, Елена вспомнила, как не раз читала о «перековывании» в исторических романах. Таких книг было много в семейной библиотеке, некоторые совсем старые, собранные из журнальных вырезок, как «Дети капитана Гранта» Жюля Верна. За короткой фразой о перековке на самом деле скрывалась замороченная процедура, в которой использовались разные инструменты, от клещей до напильника, горн и руки опытного мастера.

Ауффарт молча посмотрел на собеседников, переводя взгляд с одного на другую и обратно, будто не мог сообразить, с кем же вести разговор. Видимо, решил вернуться к прежней тактике, и сказал в пустоту между посланниками:

— Ваше предложение.

Елена покосилась на Раньяна. Она все еще злилась на бретера, хотя и бессильно. Тем более, что мужчина поутру вместо покаяния и мольбы о прощении, лишь улыбался и пожимал плечами, как… как взрослый, столкнувшийся с капризами девочки! Это было унизительно и оскорбительно — вдвойне, потому что скверный мечник, решивший за женщину, как для нее будет лучше, обнаглел в край и не позволил отхлестать себя полотенцем во имя справедливого наказания! Перехватил здоровой рукой женское запястье и аккуратно уронил экзекуторшу на кровать, даже не на пол, будто лишний раз подчеркивая свое превосходство. И накричать на мужлана от всей души не представлялось возможным, чтобы не возбуждать нездоровое любопытство местных.