Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич - Страница 13

Кадфаль вновь закусил до крови губу, пока Елена проверяла состояние шин, удерживающих сломанную в трех местах ногу и обе руки. Искупитель молчал, и в молчании том лекарка слышала немой укор. Старый воин почти не говорил с того дня, как пришел в себя, на подступах к Дре-Фейхану, а Елена день за днем искала в душе смелость для откровенного разговора… и не находила, как ребенок, съевший варенье и прячущийся под кроватью.

Какие слова она могла сказать увечному Кадфалю, который теперь с трудом поднимал ложку, не то, что дубину? «Прости, это я виновата…»

Елена молчала, Кадфаль молчал, Витора и Крапивник тоже на слова не разменивались, предпочитая наблюдать и запоминать. Так и жили, лечась и всеми силами избегая трогать прошлое.

Елена осмотрела бугристые линии свежих шрамов, из которых самолично удаляла нитки. Ткани все еще имели воспаленный вид, однако не было ни гноя, ни дурного запаха — непременных спутников заражения, «гнилой крови». Одна нога стала короче другой, правая рука искривлена так, что ладонь постоянно вывернута назад и наружу… но, если будет на то воля божья, и в глубине плоти не скрылась какая-нибудь пакость вроде опухоли Дан-Шина, Кадфаль сохранит все члены и бОльшую часть подвижности.

Лекарка села на трехногий стульчик, выдохнула и опустила руки, чувствуя какую-то нездоровую, глубинную усталость. В памяти крутился очередной обрывок воспоминаний из прежней жизни, фраза «все, что мог…» из какого-то военного фильма.

«Все, что могла…»

— Ты будешь жить, — сказала она, впервые за долгие недели, посмотрев больному прямо в глаза. — Пантократор счел, что время для тебя еще не пришло.

Крапивник отступил на шаг вглубь комнаты, держа руки совсем как настоящий хирург, разведя локти и высоко подняв кисти, отдраенные грубейшим мылом. За дверью, в кухне, что-то тихонько напевала по своему обыкновению Витора, грея очередной котел с водой, чтобы немного позже вымыть пациента, точнее обтереть мокрыми полотенцами. На улице стучали деревянные подошвы, цокали подковы лошадки в телеге, и доносился мощный коллективный хрюк, пока еще далекий. Город буквально купался в радостном энтузиазме — впервые за две недели пригнали свинское стадо на осенний забой. Прежде подобное случалось раз в два-три дня.

Елена сложила руки ладонь в ладонь, чувствуя, как холодеют и дрожат пальцы. Помолчала немного, не сводя взгляда с лица больного, которое посерело, обвисло морщинистой кожей от страданий и долгого лечения.

«Взгляни на дело рук своих…»

— Прости меня, — сказала она с решимостью человека делающего шаг в ледяную прорубь.

Ничего не случилось. Вообще ничего. Искупитель по-прежнему лежал и по-прежнему смотрел на лекарку. Глаза его казались маленькими, запавшими как у покойника, белки стали желтоватыми, с лучиками багровых прожилок.

— Это я виновата. Все я…

Елена уронила голову на грудь, чувствуя, как подступают к горлу слезы. Из чертогов памяти, словно демоны из адских врат, полезли воспоминания, образы прошлого. Кадфаль и Буазо, первая встреча. Долгий путь вместе, бок о бок, плечом к плечу. Все поровну, одна опасность и одна жизнь на всю компанию. Цирк, Пайт, безумный прорыв из города, корчащегося в огне бунта каждого против всех. Смерть Буазо, одинокая могила с памятными знаками, оставленными по обычаям и Ойкумены, и Земли. Чернуха и момент, когда рыжая лекарка приняла решение за всех, не понимая разницу между принципиальностью и эгоистичным самолюбованием. А потом другой момент, когда искупителя затоптал вражеский конь, разрывая плоть, ломая кости в теле, не прикрытом даже кольчугой.

— Кадфаль, я виновата, — лекарка нашла в себе силы не разрыдаться прямо здесь и даже вновь посмотреть в лицо искалеченному спутнику. — Прости меня.

— Да, ты виновата, — очень серьезно и глухо сказал искупитель, так что Елена чуть не подпрыгнула на табуретке. Прежде больной говорил от силы одно-два слова подряд, в основном «да» и «нет», отвечая на вопросы где и насколько сильно болит. Ну как говорил… скорее шептал. И вдруг…

— Ты виновата, — повторил Кадфаль, тихо и вполне разборчиво, кажется даже с мелкими искорками в глазах. Прямо как в начале совместного путешествия, когда искупитель был неизменно добродушен, ироничен и склонен к грубоватым, хоть и беззлобным шуткам, главным образом над Гавалем.

— Ты чему-нибудь научилась по этому опыту? — строго вопросил Кадфаль.

— О… да, — искренне выдохнула женщина. — Более чем.

— Ну и славно, — искупитель подмигнул ей, совсем как в прежние времена, хоть сейчас и казался мумией самого себя.

— А-а-а… но… — у Елены закончились слова.

— Хель, ты меня не заставляла, — очень серьезно вымолвил Кадфаль. Речь давалась больному с трудом, тем не менее, он пусть негромко, однако тщательно выговаривал каждое слово. — Я не слуга тебе и не сторож. Меня попросили приглядеть за тобой, не более того. Да, твой призыв был глупостью несусветной и несуразной. Но я ведь Искупитель, не забыла?

— Ох, — только и вздохнула женщина. В эти секунды она переживала катарсис невыразимых масштабов, приступ счастья и воодушевления сравнимый, должно быть, с религиозным.

— Когда мы ступаем на стезю искупления… Все мы знаем, что эта жизнь закончится не в постели у теплого очага, — с той же сосредоточенной, вдумчивой серьезностью молвил Кадфаль. — Мы грешники с черными, прогнившими душами. И желаем одного — омыть себя, содрать хотя бы часть застарелых грехов, словно гнилую коросту.

Впервые на памяти Елены мужик с дубиной палача говорил так длинно и складно, как образованный, почти что теолог. Кадфаль не то цитировал, не то излагал мысли, которые обдумывал очень, очень долго.

— Чернуха — место не лучше и не хуже других, чтобы там испытать свой дух и убить сколько-то ублюдков поганых во искупление грехов и ради милости Господней. Только Бог решает, закончился ли срок жизни каждой твари земной, и моя судьба в Его руках. Не в твоих.

— Ну… да, — сказала Елена, решив, что в таком виде местная религия очень даже нравится. Есть, как ни крути, хорошие моменты в слепой, нерассуждающей вере.

— Но больше так не делай, — не то попросил, не то посоветовал, не то приказал Искупитель. — Я готов к суду Господню. Но то я. А с тобой и другие люди идут.

— Да-да, — закивала женщина.

— Так что забудь и… — искупитель попробовал шевельнуться, тяжело задышал сквозь зубы. — Помоги. Где дубина?

— Здесь, — Елена подала больному его привычное орудие. Палица была массивной, словно залитая свинцом. Прямо кувалда какая-то.

Кадфаль обеими руками вцепился в убийственную палку, несмотря на боль в едва сросшихся костях, блаженно улыбнулся. Дрожащие пальцы, как у слепца, стали ощупывать твердую поверхность, испещренную многочисленными царапинами, выбоинами. Найдя свежий след, оставшийся после того как искупитель проломил с одного удара закрытую шафроном лошадиную голову, Кадфаль ухмыльнулся еще сильнее и пробормотал едва слышно что-то вроде «вот славно, очень славно…»

— Поможешь встать? — попросил он.

— Хммм… — Елена оценила состояние больного и решила, что можно попробовать. Жестом подозвала Крапивника и осторожно забрала у Кадфаля дубину.

— Ну, с божьей помощью, — прошипел искупитель, шевеля конечностями в лубках.

— Воистину, — отозвалась Елена, перекинув через плечо левую руку Кадфаля. Горбун захватил правую.

— Поднимаемся тихонько, — сказала Елена, и больной вновь прикусил губу, но упрямо начал вставать.

Хорошо-то как, подумала лекарка. Чудо как хорошо! Пожалуй, сегодня можно и еще одного пациента навестить. То есть не совсем пациента… Этого чудилу разве что в морг отвезти, то есть на ледник, а потом сразу в могилу. Но все же чем черт не шутит, вдруг получится на волне чуда?.. Сейчас немного позанимаемся тут восстановительной гимнастикой и… в хлев. Или где эта скотина нынче валяется.

Елена думала про хлев иносказательно, однако угадала с идеальной точностью. За осьмушку серебряной монетки городские мальчишки привели ее к цели, то есть пустующему хлеву. Свиней здесь давно уже не водилось, было сухо и относительно чисто, а также тепло.