Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич - Страница 121

— Торжествуешь? — спросил, наконец, советник Рузель. — Пришла радоваться нашим страданиям?

Сидельцы увидели, что их вроде бы не собираются немедленно карать и немного осмелели, теперь они почти все дружно смотрели на Хель, кто с надеждой, кто с ненавистью, а большинство со смесью того и другого во взглядах. Она молчала, в свою очередь глядя на несчастных с тем же умиротворенным выражением лица. Волосы, небрежно завязанные в хвост, касались плеча.

Когда всем уже казалось, что Хель ничего не скажет, она вдруг произнесла:

— Есть ли у кого-нибудь подходящие моменту слова?

Именно так и сказала, немного вычурно, будто в недлинной фразе был зашифрован некий второй смысл. А может и не один.

Податный советник вышел вперед, оставив за спиной жавшуюся в угол маленькую толпу. Опустился на колени, прижав ладони к сердцу и со всей возможной искренностью взмолился:

— Пощады, прекрасная госпожа. Мы молим о пощаде!

С этими словами он склонился ниц, коснувшись лбом грязного и холодного пола. Раскинул руки на всю ширь, приняв позу абсолютной покорности, безоговорочного передоверия судьбы в чужие ладони. Один за другим его действия повторяли остальные. В конце концов, тюремная камера приняла вид какого-то зала проскинез. Лишь Рузель и Шапюйи-старший стояли как прежде, расправив плечи, гордо запрокинув головы, но при этом чуть развернувшись боком вперед, один левым, другой правым. Будто неосознанно старались защититься от рыжеволосой. Метце также не участвовал в действе, потому что в основном пребывал без сознания и лежал у стены на тюфяке и с головой в окровавленном бинте.

— Пощады… молим о пощаде…

Хор десятка голосов, стелющихся над сырыми камнями, сливался в жалостливое гудение. Казалось, оно могло бы растопить замороженный воск, чтобы тот потек горячими каплями. Но слегка загоревшее лицо Хель не дрогнуло ни единым мускулом.

— Оставьте, — сказал Рузель. — Не унижайтесь перед… — он явно хотел бросить Хель в глаза что-нибудь обидное и сдержался буквально на краешке слова.

— От нее мы пощады не дождемся.

— Так и есть, — кивнула женщина. — Не дождетесь.

Коленопреклоненные смотрели на нее снизу вверх, бледные лица, как одно, казались трагическими масками, слепками, которые делают в посмертии. Надежда и отчаяние по-прежнему переполняли слезящиеся глаза.

— Мы молим, — срывающимся голосом пробормотала Триеста. — Молим, госпожа!

Она зарыдала, не в силах сдерживаться. Из дрожащих уст рвалось бессвязное:

— Ради Утешителя… милосердие… Богом клянусь… угодно Господу…

— Молишь, — протянула Хель, опять же без издевки, будто и в самом деле задумавшись над сказанным, повторила. — Молишь…

Она посмотрела на Триесту серыми глазами, холодными, страшными, как у гиены в раннюю весну. И сказала:

— Скажи, а что ты делала, когда по вашему приказу громили приют? Когда больных выбрасывали на улицы и разбивали им черепа молотками?

Она жестом прервала пытающегося что-то возразить стражного советника.

— Или вы думали, я не узнаю, что было той ночью? — негромко спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу. Что я не узнаю, как вы убили моих лекарей? Как обошлись с роженицами?

— Это не мы, — проблеял Баум Бухл. Он дрожал так, что челюсть ходила из стороны в сторону и слюна текла по подбородку. Но все же пытался как-то оправдаться, понимая, что наступают последние минуты, когда можно переменить судьбу. А в том, что судьба эта будет ужасна, никто больше не сомневался. Хель возвышалась над заключенными, как неумолимое воплощение карающего Провидения, и не было в ее глазах ни капли милосердия или жалости.

— Это не мы!! — буквально провыл дипломированный доктор. — Не мы! Городская чернь сотворила все те ужасы!

— Мы виновны в том, что подстрекали их, — негромко, по-прежнему хорошо поставленным голосом произнес Шапюйи. — Однако никто из нас не желал… такого. Мы виновны, но виновны как дети, игравшие с огнем из щепок и коры. Мы не хотели сжечь… весь дом.

— Госпожа! — Бухл, не вставая, пополз к Хель, норовя схватить ее ногу и поставить себе на затылок. — Смилуйтесь!

Хель отступила на шаг, убирая сапог за пределы досягаемости рук лекаря.

— Так вот, — она вернула разговор в прежнее русло, глядя на Триесту. — Как ты поступила, когда вы уничтожали дело рук моих? Так же кричала, рыдала и молила подельников остановиться? Если да, то, разумеется, тебя следует немедленно освободить. Ты не виновна в их преступлениях и деятельно пыталась им воспрепятствовать. Это так?

Заплаканная женщина в рваной шали с надеждой всматривалась в невыразительное лицо Хель, ища там бы искру, слабое отражение какого-то участия, хоть чего-то за пределами холодного любопытства. И, не найдя, поняла: Хель не шутит, не предлагает унизиться, чтобы затем даровать прощение, бросить великую милость как плащ с плеча. Страшная женщина просто задала вопрос и терпеливо ждет ответ.

Триеста завыла, как раненый зверь, готовый отгрызть лапу в капкане и в то же время не способный превозмочь боль от собственных зубов.

— Да будь ты проклята!!! Рыжая шлюха! — заорала Гипсовщица и, как была, на коленях, рванулась к Хель, вытягивая вперед скрюченные пальцы, будто хотела вырвать ненавистные глаза цвета пепла и пыли. Рыжеволосая не отвела взгляд, лишь положила руку на головку боевого молота. В одно движение, не особо даже спеша, как опытный боец, точно соизмеряющий действия противника и свои возможности. Знающий со всей определенностью: в его власти сделать что угодно и как угодно. Хель молча смотрела на голову Триесты, а именно точку, где лоб переходит в темя. Точку, где спустя пару мгновений клевец пробьет кость. И злобный порыв, рожденный ненавистью, угас, как слабый огонь под ветром. Триеста упала, рыдая в голос, покатилась по камням, глухо воя и разрывая на себе платье.

— Не впечатляет, — слегка покачала головой Хель и обратилась к прочим. — То же касается и вас. Если найдется тот, кто решится сказать, что пытался остановить других, я его помилую. Но если солжет, участь его будет поистине ужасна. И учтите, в зачет идут лишь действия. Словесная оппозиция не считается.

Теперь плакали многие, да почти все.

— Ты не правосудие, — попробовал воззвать Шапюйи-старший. — Это решать Артиго. Он должен назначить разбирательство, судить нас и вынести приговор. Не ты!

Хель едва заметно улыбнулась, с видом старого и мудрого человека, вынужденного слушать детский лепет. Она даже не снизошла до какого-то разъяснения.

— Ты убьешь нас, — констатировал юрист, опустив руки, в прямом и переносном смысле. — Без суда. Без закона.

— Да, — согласилась Хель. И добавила после короткой паузы. — Кажется, некие высшие силы все же благоволят мне. В мире справедливости… не то, чтобы нет, но ее слишком уж мало. Истинная справедливость, она как изумруд в городском нужнике. Но мне везет. Люди, которые причиняли мне зло, обычно за это расплачиваются… в итоге. Так же будет и с вами.

— Тебе! — ухватился за соломинку правовед. — Мы только и слышим «я» да «мне»! Ты ставишь свои интересы превыше интересов господина!

— Не вижу разницу, — пожала плечами Хель. — Ведь я фамильяр Его светлости.

— Мы требуем, чтобы нам дали возможность защищать себя перед ним! — воззвал юрист, и прочие дружно закивали, некоторые стучась лбами в камень пола.

— Вы не можете ничего требовать, — с прежней мягкостью, как неразумным детям, сообщила Хель. — Вы можете лишь молить. И я вам отказываю. Поскольку мой голос, как фамильяра — суть голос Артиго Готдуа.

— Наша смерть ничего не даст. Не принесет Его светлости никакой пользы, — не унимался Шапюйи. — Вы устрашили всю округу штурмом города и… погромом. Вы разбили наемников со Столпов. Показали всем, что с вами надо считаться. И что договоренности надо соблюдать. Ваша власть над Фейханом теперь безоговорочна. Не нужно большей жестокости. Она избыточна и вредна. Она не поможет вам лучше править городом.

— Править городом? — Хель приподняла тонкую, будто углем проведенную бровь. — Но мы и не собирались им править. Зачем?