Таверна на прокачку 4 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 41

И уж точно он не мог заметить, как Мариса, старательно изображая невозмутимую походку, отошла подальше, а затем рысью бросилась по кругу, чтобы вернуться к поляне с другой стороны и поглядеть, что будет дальше.

Сыч сидел в своём доме, ел кашу и задумчиво смотрел в стену. Каша была пресная, без масла и приправ.

Раньше он ходил завтракать к Виктору, теперь всё чаще готовил сам. Хотя и захаживал порой к Варваре.

А ведь раньше он ел простую пищу, приготовленную Марией. Они с Когтем часто судачили, как вкусно их кормит Мария. А потом Макс показал, что такое настоящая еда. Будто другой мир открыл. А потом ушёл.

Теперь Макса нет, и еда перестала радовать. Просто потому, что такая еда радовать не способна. Он слышал, что Варвара стала готовить куда лучше, почти как Макс. Но Сыч уже не верил, всё казалось пресным.

Всё в деревне стало не как прежде. Куда хуже. Будто старый дух ушёл, а нового не народилось. Стариков толковых мало осталось. Сыч горевал о погибших, но больше всего вспоминал Антония с Когтем. Макс хоть и был мальцом, но стал Сычу настоящим другом. Он всерьёз думал, самому его растить и что Макс согласится, но парень уехал… Фабий и вовсе стал странным и нелюдимым. Вроде, теперь он новый староста, но всё больше кажется, что он живёт по указке Варвары.

А вот с Варварой и вовсе всё стало неладно.

Варвара в последние дни расцвела будто цветок. Вот только цветок этот болотный и дурно пахнущий. Таверна у неё заработала, и готовить она, по слухам, вдруг начала вкусно. Может и не как Макс, но сносно. Люди потянулись. Однако ползли и слухи. Сыч, человек старый и наблюдательный, тоже замечал то, что другие пропускали.

Варвара стала скупать животных. Кур, коз, поросят — гораздо больше, чем могла приготовить. Куда девались излишки, никто не знал, да и не спрашивал. У Варвары вдруг появились деньги и платила она щедро.

А ещё она изменилась. Стала бодрой, весёлой, улыбалась часто и лихорадочно. Но при этом похудела, побледнела. Глаза ввалились и горели нездоровым блеском. Руки стали узловатыми, будто за несколько дней постарела на двадцать лет. Когда она проходила мимо, Сыч чувствовал что-то нехорошее, будто пробирал озноб от сквозняка, которого не было. А Фабий, будто стал опасаться сестру, и слова лишнего не скажет. Как-то у него спросили, что с Варварой, а он лишь руками замахал, мол не трогайте Варвару, всё с ней хорошо и ну и слава небесам.

Сыч доел кашу, вымыл миску и вышел из дома.

Он часто стал прогуливаться в последнее время. Без дела, просто так. Но всё чаще ноги несли его мимо таверны Виктора.

Сегодня Виктор сам вышел навстречу. Стоял в дверях, сложив руки на груди, и выглядел так, будто не спал третью ночь. Под глазами залегли тени тени, рубаха мятая.

— Ну, здравствуй, старый друг, — невесело кивнул Виктор. — Значит, когда дела шли, рядом крутился. А как всё плохо стало, так только мимо ходишь.

Сыч посмотрел на него и покачал головой:

— Дурак ты, Виктор и не меняешься. Сначала сам всё вокруг себя порушил, а потом ищешь виноватого.

— Что ты несёшь? — рыкнул тавернщик, мигом набычившись.

— Говорю, как есть. Ты неблагодарный. Не видел, что у тебя под носом происходило. И во всём только плохое выискивал.

— А что хорошего? — Виктор отвернулся. — Клиентов нет. Мария после ранения еле ходит, готовит спустя рукава. Люди таверну теперь стороной обходят.

— Вот именно, — Сыч шагнул ближе. — Неужто сам не понял? На Максе всё и держалось. А ты его вышвырнул. Так еще и на людей смотришь волком. И Мария на каждого огрызается, кто порог переступит. Зато Макс так готовил, что по три раза добавку просили, еще и спасибо и пожалуйста говорил.

— Дался тебе этот Макс. Будто на нём свет клином сошёлся.

— Вот именно что сошёлся, — Сыч прищурился. — Я бы на твоём месте бежал в эту Лесную Глушь. Кидался бы в ноги Максу! Просил прощения и умолял вернуться.

Виктор фыркнул.

— А ты не смейся, я дело говорю. Что угодно обещай — хоть таверну в завещание, хоть новую для него строй. Но верни его! Извиняйся как хочешь, делай что хочешь. А если согласится, тогда у тебя и дело снова пойдёт. И всё совсем иначе станет. А ты ведь и не поблагодарил его. Ещё и несправедливость страшную совершил. Люди на тебя за это очень злы. Я уж точно. Но всё можно исправить Виктор.

— Да как тут исправишь, — Виктор сплюнул. — Да и не пойду я за этим сопляком, много чести. Не стану я…

— Мы с Хорем собираемся в Лесную Глушь, — перебил Сыч. — Хотим сказать Максу, что Антоний ему дом завещал. Кое-какие вещи отвезти, да проведать, как он там на новом месте. Вот и поезжай с нами. Поговори с парнем. Макс парень добрый и не злопамятный. Простит, вот увидишь.

Виктор молчал. Лицо окаменело, а челюсти сжались. Он стоял так несколько долгих секунд, глядя куда-то мимо Сыча, в пустоту.

Потом молча развернулся и, сгорбившись, потопал обратно в свою пустую таверну. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Сыч посмотрел ему вслед и покачал головой.

— Этот упрямец неисправим. — вздохнул Сыч и усмехнулся. Эти слова мог бы сказать Антоний. Видимо Сыч становится мудрее.

А ведь будь даже Макс из золота, всё равно Виктор дулся бы и показывал гордыню. Как было бы хорошо, если бы Виктор набрался мудрости хоть на старости лет.

Глава 17

Накануне

Интерлюдия 3

Петр ввалился в свою таверну и с размаху ударил кулаком по стойке.

Сегодня был худший день в его жизни.

Пётр обошёл всех старых знакомых, в поисках поддержки. Вот только даже самые близкие друзья отворачивались и не хотели обсуждать произошедшее. А Сидор и Гаврила прервали разговор, сказав, что не желают больше слышать о распрях с Николаем. Более того, порекомендовали примириться, и извиниться перед достойным человеком.

Староста и вовсе не пустил на порог, сказав, что говорить с Петром будет вечером и при всех.

Пётр стукнул кулаком еще раз, но легче ему не стало. Зато отбил костяшки. Боль пронзила отбитые пальцы, и от этого стало еще обиднее. Даже собственная столешница против него.

Жена смотрела на него настороженно, она прекрасно знала такое настроение мужа. От него сейчас можно чего угодно ждать. Одинадцатилетний Егорка, что заметал пыль в угол, замер, ожидая реакции родителя.

— Что ты сидишь? — рявкнул Петр. — К ужину пора готовиться!

— Так ты ж сказал, не готовить. Вечером все на собрании будут.

— А вдруг потом есть захотят? Или путники заглянут? Чем их кормить будешь? Обещаниями?

— Да, я сейчас. Всё будет, — засуетилась женщина. — Я просто тебя не верно поняла.

— Все меня не верно понимают, как я погляжу, — Пётр окинул помещение мутными от ярости глазами. — А ты чего встал? — рявкнул он на сына. — Мети пол давай!

— А собрание как же? — осторожно спросила женщина.

— А что собрание? Может вообще идти не придётся.

Супруга лишь закивала. Спрашивать что-то она не собиралась, прекрасно понимала, что любое её неосторожное действие может вызвать бурную реакцию.

Егорка принялся суетливо мести пол, и Петр, проходя мимо, отвесил ему подзатыльник. Мальчишка ойкнул и схватился за голову.

— Не путайся под ногами, сопляк, — рявкнул Пётр.

Дарья вздрогнула от крика мужа, но сжала губы и промолчала. Только торопливее стала подготавливать продукты.

Петр прошёлся по пустому залу таверны. Когда проходил рядом с сыном, тот вжался в стену, чтобы не привлекать внимания отца.

— Я это всё своими руками строил. — заявил он. — Пот проливал, пальцы молотком отбивал. Выживал как мог! И что, я должен был смотреть как этот разбойник с дороги строит таверну в четыре раза больше. Ясно же что он задумал. Лишить меня куска хлеба! Вот чего!

— Да Петенька, ты во всём прав, — запричитала женщина.

— Ой, да молчи уж! Раздражаешь, — отмахнулся он. — Меня, перед всем честным народом… Я этого так не оставлю. Я этого Николая со свету сживу.