Кара для мажора. Поспорить на любовь (СИ) - Оболенская Ника - Страница 52

Я безумна.

И в моем помешательстве нет никакой логики, только голый, иррациональный факт: я люблю этого невозможного мажора.

Люблю. Вопреки дурацкому спору. Вопреки его вранью. Вопреки всему.

Дура! Трижды дура!

С силой выдыхаю, отбрасывая телефон на одеяло. С меня хватит. Гашу свет и утыкаюсь лицом в подушку, пытаясь заглушить эту дурацкую, неподвластную разуму тоску.

Еще долго сердце выстукивает странный ритм, больше похожий на азбуку Морзе. И я даже умудряюсь разгадать шифр этих длинных тире и точек.

Одно слово.

Алекс. Алекс. Алекс.

Утомленная этим открытием, проваливаюсь в поверхностный сон… из которого меня выдергивает громкий звук за окном.

В первую секунду я не понимаю, в чем дело. Мне показалось или?..

С улицы доносится уверенный перебор гитарных струн.

Я замираю, прислушиваясь. Звук становится громче, а потом к нему прибавляется еще один.

Кто-то поет?

Хмыкнув, накрываю голову подушкой, а через мгновение как ужаленная подскакиваю на кровати.

Сердце уже радостно барабанит в груди, пока до сонного мозга доходит.

Этот хриплый, чуть сорванный голос, который не спутать ни с чьим другим.

Это он! Это Алекс! И он поет для меня.

Я вслушиваюсь в слова песни, в них столько отчаянной, голой правды, что у меня перехватывает дыхание.

Грубоватые рифмы, текст на грани. Алекс поет о своих ошибках, о глупости, о том, что готов на все, лишь бы еще раз увидеть мои глаза. Просто. Без прикрас. Но так, что каждый слог врезается прямо в мою истерзанную сомнениями душу.

Я включаю светильник и, обняв подушку, сижу в постели и слушаю самый родной голос на свете… слушаю, и что-то тает в груди.

Так не просят прощения избалованные мажоры. Так поют те, кто действительно любит.

Мне страшно.

Страшно довериться. Страшно подойти и увидеть его. И я малодушно поддаюсь этому страху — не двигаюсь, не пошевелюсь, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

— Ришка, — в дверь заходит папа. Окидывает меня взглядом и сурово сводит брови. — И долго еще мне слушать этот ночной концерт?

— Ты меня спрашиваешь?

— А по чью душу этот ебанный соловей глотку дерет? — Сложив руки на груди, папа ворчливо добавляет: — Жаль, что маминого снотворного не бахнул. Угомони уже своего героя!

— Он не мой, — тихо спорю и, не выдержав, подхожу к окну.

Это действительно Алекс. Будто почувствовав мой взгляд, он поднимает голову вверх. И мне кажется, что смотрит точно на меня.

От его признания во мне все вспыхивает сверхновой.

Он меня любит. Любит!

Я чувствую, как между нами натягиваются нити. Сплетаются в прочный корабельный канат и тянут меня к нему.

— Мой, что ли? — фыркает папа, вставая рядом. — Ты гляди, как подготовился, засранец! Удивительно, что в больнице к тебе в палату не прорвался со всей этой сранью…

— Он приходил?! — Поворачиваюсь к отцу и неверяще смотрю на него.

Алекс снился мне. Один раз даже казалось, что я чувствовала его присутствие рядом, но…

— Ты не говорил мне! — Упрямо поджимаю губы.

— Я решил, что тебе ни к чему лишние волнения. А позже еще и убедился, что поступил правильно. Твой придурковатый певун ведь накосячил…

Папа кивком головы указывает вниз.

— Иначе тогда на кой хер он тут разорался?

Молчу. Не зная, что сказать на это.

— Он правда приходил, пап? — Мой голос звучит сейчас так жалко.

— Каждый гребанный день, — выдыхает устало и неожиданно предлагает: — Может, уже спустишься к нему? Жопой чую, что соседи ментов вызвали.

Качаю головой.

Я не готова. Не сейчас.

Папа одобрительно хмыкает:

— Правильно, доча. Пускай мучается, сволочь…

— Па-а-ап! — укоризненно смотрю на него.

Он пожимает плечами, мол, я такой.

— Ну а чего еще мне ему пожелать? Счастья в личной жизни и детишек послушных? Так это без тебя! Замуж только через мой труп..

— Па-па!

— Он тебе так сильно нравится?

— Очень, — шепчу. — Кажется… я его люблю.

Папа тяжело вздыхает.

— Ой, бля-я-я! Кажется ей. Послал же бог такого долбоеба.

Трет бритый затылок. Будто на что-то решаясь.

— Скажи тогда ему, чтобы уже заткнулся! Пусть как нормальный человек приходит. Мне его поступки больше зашли, чем концерт по заявкам… Миритесь, дружитесь… Это самое — только после свадьбы! И чтобы без глупостей, поняла?!

От переизбытка чувств порывисто обнимаю папу. В ответ он слегка сжимает меня в ответ.

— Э-э-эх, доча, доча. А вот был бы у тебя тихий, интеллигентный мальчик…

— Я бы умерла от скуки!

— С этим долбоебом точно не соскучишься, — ворчит. — О, притих! А вот и менты!..

В шоке смотрю, как Алекса уводят в машину патрульной службы.

— Пап, сделай что-нибудь!

— Господи, за что мне это?! — восклицает в потолок, и в ответ мы получаем возмущенный стук по батарее. — Бедлам! Хорошо, что Яру пушкой не разбудишь.

Он поворачивается к выходу, но у самой двери спрашивает:

— Со мной поедешь?

— И ты еще спрашиваешь!

А-а-а, поверить не могу, что делаю это!

В машине я снова прокручиваю слова папы.

«Цени по поступкам».

Алекс… Его поступки. В самом начале они были ужасны. Он ворвался в мою жизнь, как ураган, грозя сравнять все с землей. А после… он защищал, поддерживал, помогал, восхищал, был рядом и заставлял чувствовать себя живой.

Суди по поступкам.

Этот дурацкий спор. Я выслушаю Алекса. А потом… потом решу, как быть с этой правдой. Но что-то подсказывает мне — мы справимся. Потому что я люблю этого невыносимого и отчаянного мажора.

— Посиди пока в машине, — бросает мне папа, паркуясь у отделения полиции.

Я смотрю, как мой отец идет выручать моего парня, и не могу сдержать улыбку. Видимо, иногда даже у крутых полковников разведки сдают нервы от ночных серенад. И потому что, в конечном счете, он тоже судит людей по поступкам.

75. Бес. Взаимно!

— Бессонов! — гаркает мне дежурный. — На выход.

Наконец-то!

Разминаю затекшую от неудобной скамьи поясницу. Курить хочется адски. Забираю свои вещи и двигаю на выход.

Вставляю сигарету в губы и уже готовлюсь благодарить Кама за помощь, как натыкаюсь на папашу Кары.

Владимир Викторович стоит на крыльце и сверлит меня нечитаемым взглядом.

— Вы проездом или по делам? — ляпаю первое, что в башку пришло, и закуриваю.

— За автографом, — обрубает он беззлобно, выдыхая струю дыма.

Со смешком протягиваю ему протокол:

— Такой устроит?

Хмыкнув, Ларионов тушит сигарету и выбрасывает в урну.

— Пойдет. Репертуар у тебя, правда, дерьмовый.

Пожимаю плечами:

— Какой есть.

Заполняю паузу жадными затяжками, а потом благодарю полковника.

— Вы ведь меня, — кивком головы указываю на дверь, — выручили?

Владимир Викторович поджимает губы и тихо произносит:

— Не совсем я.

Когда я слышу хлопок дверцы машины, то мое сердце сначала проваливается куда-то в желудок, а потом подскакивает к самому горлу.

От затылка по позвоночнику — колючие искры. В мозгу розовый кисель. Мотор выдает рекордные обороты, пока я как дебил пялюсь на мою Кудряху.

Застыв рядом с тачкой, она смотрит на меня так, что меня размазывает в сопли.

Так не смотрят, когда ненавидят. Так смотрят, когда взаимно!

Взаимно, блять!

Если бы я верил во всякую романтическую чушь, то сказал бы — у меня выросли крылья за спиной.

А как иначе объяснить, что я слетаю с крыльца, чудом не наебнувшись, и уже в следующее мгновение жадно целую самые сладкие губы на свете.

Кара отвечает. Несмело, будто только просыпаясь ото сна.

— Прости, я дебил! — шепчу, терзая ее мягкие губы. — Этот спор, он ничего не значил…

В голубых глазах мелькают слезы. И я собираю их губами, нежно придерживая мою девочку, как самую дорогую ценность.

— Я отказался! Слышишь! — Бодаю ее лоб своим. — На той записи я швыряю ключи от Дьявола и ставлю точку.