Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин - Страница 29

Я думал об одном — дать роте отдышаться, обуть, накормить, влить пополнение в прорехи, покуда нас не двинули дальше. О Вельяминове, о штабе, о гладкой плотной бумаге не думал вовсе. Недосуг было.

А зря.

Окунев вызвал меня на четвёртый день, под вечер. Прискакал ординарец, и по лицу его — пришибленному, виноватому, будто он сам в чём провинился, — я понял, что зовут не за добрым. Я как раз ладил с Михеевым раскладку пополнения по взводам; махнул ему, чтоб довёл сам, накинул шинель и пошёл.

Дорогой меня нагнал Сорока. Откуда прознал, что неладно, — не скажу; должно, по тому же лицу ординарца, что и я. Шёл рядом, посасывал пустую трубку, помалкивал. Только у поворота, где мне сворачивать, а ему оставаться, обронил негромко:

— Вы, вашбродие, там не горячитесь шибко. Бумажный народ горячих любит. На горячем-то они и ездят.

Я глянул на него. Сказано было дельно — дельнее, может, чем он сам разумел.

— Не буду, Лукич, — сказал я. И пошёл к халупе.

Окунев был не один.

Я застал его стоящим посреди комнаты, прямо, руки за спиной. По этой непривычной прямоте я понял, что дело хуже, чем думалось. За столом сидел Загорский — серый, обрюзгший, замотанный вконец, и к всегдашней его усталости примешалась тяжёлая, неловкая хмурь, будто ему наперёд совестно за то, что он сейчас скажет. Перед ним лежала папка. Тесёмки на ней были развязаны.

— Звали, господин подполковник, — доложил я, вытягиваясь.

— Звал. Садись, подпоручик. Разговор не на ногах.

Я сел. Загорский потёр лицо ладонью и придвинул ко мне лист из папки.

— Читай, братец, — сказал глухо. — Чтоб от меня узнал, а не со стороны.

Бумага была хорошая, плотная, и почерк по ней шёл гладкий, обтекаемый, без сучка и задоринки. Набело писал не он — писарь; но собирал бумагу он, это видно было по самому складу, по тому, как ловко в ней одно цеплялось за другое. «Рапорт о действиях, несовместных с уставом и достоинством русского офицера», — стояло сверху.

Я читал, и буквы складывались в слова, а слова — в петлю.

Первое: что подпоручик Северцев систематически ведёт военные действия самочинно, на манер партизанский, — заводит при роте особую команду разведчиков, именуемую среди нижних чинов охотничьей, отдаёт ей распоряжения помимо ротного порядка, предпочитает установленным способам собственные и тем подаёт нижним чинам пагубный пример своеволия.

Второе — гряда. Что, имея приказ занять неприятельскую позицию, Северцев вместо честной атаки предпринял обход участком, признанным непроходимым, чем подверг роту неоправданному риску и понёс лишние потери; что вёл бой раздельными малыми группами, затрудняя единое начальство; и что хотя позиция им и взята, самый способ её взятия являет пример опасный, для подражания негодный.

Тут была вся его хитрость. Взятой гряды он не отрицал — куда денешься, взята. Он не говорил: не сделал. Он говорил: сделал, да не так. Не отнимал успеха — обращал его в улику. Обход болотом, которым я роту и спас от проволоки, на гладкой бумаге читался не сбережением, а риском; не расчётом, а своеволием. А «систематически» да «опасный пример» делали из единого дела самую мою природу — беспокойную, ненадёжную.

И третье — австриец. Что по взятии позиции Северцев вступил с пленным неприятельским офицером в недозволенное, длительное и приватное сношение через переводчика, угощал оного, оказывал почести сверх меры, для допроса потребной, чем подал нижним чинам соблазн братания с врагом, а равно дал повод усомниться в его благонадёжности.

Я положил лист на стол. Руки у меня были спокойны — я проследил, чтоб были спокойны. Внутри спокойствия не было.

Я велел перевязать раненого, дать ему воды и не дать его добить. А подвода, что увезла его в тыл, увезла вперемешку наших и чужих раненых только потому, что других подвод под рукой не случилось. Вот и всё «приватное сношение», в котором меня нынче уличали. А на гладкой бумаге оно обратилось в братание и сомнение в самой моей благонадёжности.

— Кто подал? — спросил я, хотя знал.

— Сам знаешь кто, — обронил Окунев. — Подпись внизу.

Подписей было две. Сверху, повыше, стояла подпись кого-то из старших штабных. Вникал тот в написанное или доверился составителю, я не знал. Ниже, помельче и аккуратнее, шла подпись Вельяминова. Не он один тут расписался, но по самому складу бумаги было видно: сводило всё дело его перо.

— Свидетели у него есть, — глухо сказал Загорский. — Не выдуманные. Связной от тебя ехал — видел. Фельдфебель видел. Толмача допросили. Все говорят одно: был пленный, был разговор, был обход болотом. Чистую правду говорят. А правда, братец, в умелых руках — хуже всякой лжи. Он же не соврал нигде. Он только… повернул. Тебя ведь и судить станут не за враньё. За правду. За твою же. Вот что хуже всего.

Окунев прошёлся с листом к свече, перечёл, шевеля губами, будто пробуя строки зубом. Раз остановился, ткнул пальцем.

— Вот. «Систематически». Одно словцо, а яду в нём на полроты. Был бы единый случай — отмахнулись бы: молод, погорячился. А «систематически» — это уже не оплошность, а самая твоя природа, выходит, неблагонадёжная. — Он опустил лист. — Не дурак он. Каждое слово на весах вешано.

И тут меня будто холодной водой плеснуло.

Я сидел и читал эту бумагу как обвиняемый — а надо было читать её как противника. Так же я глядел на гряду: не как на пейзаж, а как на огонь и мёртвые зоны. Здесь тоже следовало искать слабину.

И я стал читать сызнова — как чужой окоп. Связной видел пленного — это свидетель. А «соблазн братания», «сомнение в благонадёжности» — это уже не виденное, а суд, и его никто не видел. «Участок, признанный непроходимым» — кем, когда? «Потери, кои при правильном ведении понесены бы не были» — кто исчислил эти небывшие потери небывшего боя? Не факты — гадания, выданные за факты.

А главное: Вельяминов на гряде не был — ни при постановке задачи, ни при переправе, ни при штурме, ни при разговоре с пленным. Свидетели у него имелись, но в рапорте не было отделено, что именно видел каждый из них, а что добавил уже сам составитель, сводя чужие слова в один вывод.

Вот она, слабина. Не в том, что он всё выдумал, — факты были настоящие. В том, что свидетельское показание и штабное толкование лежали на бумаге одной гладкой строкой. Значит, надо было заставить их разнять и проверить порознь.

Я не сказал этого вслух. Сказать было рано. Но впервые за весь вечер в груди отпустило — самую малость, как отпускает, когда в темноте нашаришь наконец, куда поставить ногу.

Вёл доследование чин из военно-судебной части — сухой, немолодой, не злой и не добрый, делал положенное по форме. Сбоку скрипел пером писарь. Вельяминова оставили при опросе как составителя рапорта — пояснять его формулировки и собранные сведения. Он стоял в углу, у окна, спиной к свету, с таким видом, будто присутствовал здесь лишь по обязанности.