Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин - Страница 28

Подошёл толмач — нестроевой, шустрый, говоривший на всех тамошних наречиях. Подтянулись и любопытствующие: дело кончилось, людей отпустило, и они липли поглядеть на пленного офицера, как липнут на всякую диковину. Сорока стал поодаль, опершись на винтовку. Стоял Михеев, прибывший с обозом считать трофеи. Стоял молодой связной от Окунева, прискакавший за докладом, — и этот глядел особенно жадно, во все глаза. Свидетелей собралось довольно.

— Спроси, кто он, — сказал я толмачу.

Толмач спросил. Австриец ответил коротко, с трудом, придерживая бок. Оказался обер-лейтенант из батальонной пулемётной команды; по говору и по фамилии — не венец, а из чехов, из Богемии. Воевал, стало быть, за того императора, что чехов жаловал не больно, — а держал гряду до последнего и расчёт свой положил весь. Я поглядел на него заново.

— Спроси, отчего не отошёл, — сказал я. — Прочие отошли. Он остался. Зачем?

Толмач перевёл. Австриец слушал, глядя на меня, ответил не сразу. Сказал что-то ровно, без рисовки. Толмач замялся, подбирая.

— Говорит… приказ был держать переправу, ваше благородие. Покуда жив, говорит, держать. Он и держал.

Я мотнул головой. Тут и переводить было нечего — я понял бы и без толмача, по одному его лицу. Приказ был держать; он держал, и положил за чужого ему императора своих людей, и едва не лёг сам. Держал толково, по-хозяйски, как держал бы и я на его месте; оттого мы и умылись об его ригу кровью.

— Скажи ему, — проговорил я толмачу, — расчёт у него дрался крепко. Он нам гряду задёшево не отдал. Это я ему как солдат солдату.

Толмач перевёл. Австриец выслушал, и что-то дрогнуло в его сером лице, — не благодарность за пощаду, в которой он, видно, и не сомневался, а иное, чему я тогда и названия не подобрал. Он чуть склонил голову — насколько мог, придерживая бок, — и ответил.

— Говорит, — толмач опять помедлил, — ваши обошли болотом. Он, говорит, болото за непролазное держал, оттого справа в нём и не стерёг. А по сухому, говорит, ждал. Не туда, говорит, ждал. Хорошо обошли.

Я дрогнул углом рта. Вот, стало быть, как: и впрямь ждал по сухому, и впрямь посадил там встречающих — я угадал верно, и угадал не зря. Похвала вышла суховата, по делу, без сладких слов — самая для меня лестная. Только радоваться ей я себе не позволил: те кто лежат под шинелями за эту мою угадку заплатили сполна, и их теперь похвалой не подымешь.

— Воды дайте ему, — сказал я. — На носилки, вместе с нашими ранеными. Через мостки перенести бережно. На том берегу подводы ждут — там и уложите, и к лекарю.

Михеев, стоявший с трофейной ведомостью, кашлянул и спросил по-хозяйски, можно ли взять с пленного полевую сумку да бинокль — добро казённое, в опись. Я велел сумку взять, бумаги сдать в штаб, а часы и кошелёк оставить хозяину: с раненого не обирают, не мародёры. Михеев записал, забрал что велено, остальное вернул чеху на грудь, придавив ладонью, чтоб не скатилось. Австриец проследил за этим глазами и понял, должно быть, больше, чем сказал толмач: что обирать его не станут.

Кто-то поднёс флягу. Австриец пил жадно, проливая на грудь. Допив, поглядел на меня поверх фляги — долгим, прямым взглядом, в котором не было уже ни вражды, ни страха, а была одна усталость, общая у всех, кто нынче дрался на этой гряде, по обе её стороны.

Михеев рядом крякнул и сказал негромко, ни к кому:

— Толковый. Жаль, не наш.

Кругом стояли и слушали мои — кто облокотясь на винтовку, кто присев на корточки, — и в том, как они глядели на пленного чеха, не было уже ни злобы, ни охотничьего того азарта, что был, когда его только нашли; было ровное мужицкое любопытство да та неловкая жалость, с какой глядят на чужую беду, недавно ещё бывшую своей же опасностью. Толпились молча и не зубоскалили, чего за ними в иной час водилось.

А связной от Окунева всё глядел и глядел, переводя глаза с австрийца на меня и обратно, и в глазах у него было что-то, чего я тогда не разобрал в горячке дня, — не то праздное любопытство, не то прикидка, что повезёт он назад, в штаб, не один лишь сухой доклад о взятой гряде, а и кое-что повкуснее. Я тогда не придал тому значения, и напрасно. Но в ту минуту мне было не до того: дел стояло по горло — нести раненых через мостки, укреплять настил, вызывать к мосту полковую рабочую команду и считать своих. Только старый шрам потянуло вдруг знакомо и нехорошо — так ломит к ненастью, когда небо ещё чисто, а кость уже чует. Я растёр это место костяшками и отвернулся к делу.

Австрийца понесли к мосткам на тех же носилках, что и моих раненых. Свой и чужой лежали теперь рядом, вперемешку. На нашем берегу их ждали подводы с соломой. Я проводил носильщиков глазами, пока они не скрылись за перегибом, спускаясь к реке.

А на гряде, у разбитой риги, остывал на камне его перевёрнутый взрывом пулемёт и Зотов уже сидел над ним на корточках, оглаживая ладонью пробитый кожух и прикидывая придирчивым глазом мастерового, цел ли механизм после гранаты или взрывом своротило что важное внутри. Оба его максима снова стояли в сборе — один у риги, второй уже стащили с левого бугра, и молодые вторые номера, отстучав своё, обтирали стволы да перебирали ленты, переговариваясь вполголоса, как переговариваются работники, кончив тяжёлый воз. Под Зотовыми руками лежал австрийский «Шварцлозе» с водяным охлаждением, непривычным затворным механизмом и чужим прицелом; он разбирал его с тем уважением знатока, с каким разглядывают добрую чужую работу: откинул крышку короба, оттянул рукоять, заглянул в ствол на свет, обтёр сажу и масло с приёмника, цокая языком и приговаривая под нос что-то своё, ворчливо-одобрительное про то, как ладно мастер пригнал тут одно к другому. Повозился он долго, и наконец поднялся, отирая руки: кожух был пробит, нутро посекло осколками — без починки машина уже не стреляла. Зотов велел снести её к прочим трофеям. Потом распрямил спину, поглядел вдоль гряды и пошёл к своим максимам, мимо накрытых под стенкой риги.

1

Глава 13

«Донос»

Три дня после гряды рота зализывалась, и я при ней — тоже.

Дело это с виду нехитрое, а времени жрёт без счёта. Раненых в тыл, убитых схоронить, целое разобрать, негодное списать. Михеев ходил за мной с полевой книжкой, водил по строкам корявым ногтем и докладывал убыль ровно, по-хозяйски: столько-то в землю, столько-то в лазарет, столько-то покуда в строю, да и тех половина на одних жилах. Считать убыль за эту войну я навострился; в этом счёте давно нет ни ужаса, ни даже горечи — одна арифметика, сухая, как песок под сапогом. Горечь приходит после, ночью, и не в цифрах, а в лицах. Но ночью я её к роте не подпускал. Днём была работа, и работы хватало.

Работа вся была мелкая, серая. Выбить у интендантов сапог взамен расквашенных на переправе. Развести по местам пополнение и приставить к каждому бывалого. Заткнуть пустые места: где поставить нового отделённого взамен убитого, где свести два поредевших звена в одно. Гряда съела не одних людей — съела и имущество: винтовки, что покидали в топь, шинели, изодранные о проволоку. Михеев тянул на себе строевую часть умело, без подобострастия и без фронды, и я понемногу привыкал на него опираться, как на крепкое плечо в долгой ходьбе. Рота обживалась на новом месте, как обживается солдат всюду, куда его кинут, — за час, потому что иного дома у него нынче нет и не предвидится.