Пекло. Полярный предел (СИ) - Панченко Сергей Анатольевич - Страница 30

— Тогда я почитаю вам стихотворение Пушкина «Руслан и Людмила». Хотите послушать? — Она окинула детей добродушным взглядом.

— Давай. — Разрешила дочь.

Ей было неудобно перед ровесниками, но маму она любила больше и не хотела ставить в неловкое положение. Мария начала читать огромное произведение по памяти. В какой-то момент раздался короткий, но пронзительный собачий вопль. Мария громко закашлялась, чтобы отвлечь детей. Эмилия обернулась назад, прислушалась, но больше не раздалось ни одного подозрительного звука. Стихотворение было дочитано до конца. Со стороны озера вверх поднялся столб белого дыма. Он повернул в сторону общины, принеся с собой забытый аромат готовящегося мясного бульона.

— Где Черный? — спросила Эмилия отца, когда он вернулся один.

— Представляешь, Ольга Владимировна начала его мазать своей лечебной мазью, а тот испугался и убежал. Собаки не любят лечиться. — Соврал отец.

— Это он визжал? — Спросила дочь.

— Да. Ему не понравилось, как пахнет мазь. У собак нюх лучше нашего, видимо непереносимость сильных запахов.

— М-м, жалко. — Эмилия скривилась. — Я подумала, что он ко мне привязался.

— Ты ошибалась. Это же чужая собака, и она любила своих хозяев. Но я обещаю, как только мы дойдем до того места, где сможем обосноваться, я сразу найду тебе щенка. И он с детства будет твоим.

— Ладно. — Эмилия вздохнула. — Если ты забудешь, я тебе напомню.

— Договорились. — Отец потрепал дочь за щеку. — Ладно, пойду к озеру, ополоснусь. Вы, если хотите, можете тоже, но только со старшими, пусть проверят, где неглубоко.

Роберт чувствовал себя не очень хорошо из-за вранья. Как будто самолично разрушал хрупкий замок мировосприятия своего ребенка. Крал ее честность, наивность, веру в порядочность взрослых. Он с наслаждением забрался в воду и несколько раз нырнул. Вода всегда помогала ему смыть с души приставшие неприятности. Разрастающаяся от кромки воды вглубь берега трава, помогла ему настроиться на более позитивный лад. Энергия жизни всегда настраивала на оптимистичный лад. Чуть позже к нему присоединилась Мария. На нее было тяжело смотреть. Замытое нижнее белье топорщилось на ее костлявом тазу. Анатомически выглядящие ребра можно было легко пересчитать. От прежней красоты осталась только шикарная шевелюра, но без средств ухода она доставляла ей множество проблем. Роберт уже не раз предлагал жене состричь волосы, оставив короткий ёжик.

— Нет, не могу. Это единственное, что осталось от меня прежней. Если я постригусь, то меня больше не будет. — Отвечала она ему.

— Как водичка? — спросил Роберт у зашедшей по пояс супруги.

— Я бы осталась у этого озера на сутки, чтобы восстановить силы, но мне страшно, что за нами могут прийти. — Призналась она.

— Да, нам лучше пока не останавливаться. — Согласился муж.

— А ты не считал, сколько времени таким темпом, которым мы идем, понадобится, чтобы добраться до Архангельска? — Мария оттолкнулась ногами ото дна и поплыла.

— Такими, то две недели. По прямой осталось километров триста. Даже с учетом двух круглосуточных стоянок должны уложиться.

— А как ты определил расстояние?

— Думаешь, я просто так стал заместителем министра? У меня было интересное детство. Я проверил положение солнца в полдень, и оно оказалось чуть ниже сорока пяти градусов от горизонта. Я учил все положения солнца по первым числам месяцев на широте большинства российских городов, чтобы побеждать на олимпиадах. На первое августа в районе Архангельска положение светила находится в районе сорока трех градусов, а в Москве пятидесяти двух. Зная расстояние между городами, можно определить местоположение по углу возвышения солнца.

— Не голова, а дом советов. — Засмеялась супруга. — Триста — это уже звучит оптимистично. Только бы действительно на побережье было что есть, иначе…

— Будет, я уверен. — Роберт обнял жену. — Не мерзнешь в воде, а то жирка не осталось.

— Меня греют мечты. Моисей же сорок лет водил свой народ, а мы, можно сказать, только начали.

— Это в пустыне мечты греют, а мы двигаемся к северным широтам. Пусть нас лучше медвежьи шубы греют и тюлений жир.

— Мне кажется, если мою кожу намазать жиром, то организм его всосет без остатка. — Мария посмотрела на большой котел с готовящимся ужином. — Надо бы проконтролировать поваров, а то они злоупотребляют.

— Хорошо, пойду прослежу. А ты не сиди без меня в воде долго. Лучше травы поищи, пригодной в пищу. Устроим сегодня праздничный ужин, как раньше. Помнишь эти салаты из рукколы, шпината и прочей дряни? Тогда мы называли это здоровой пищей.

— Ты не называл.

— Если бы я тогда знал, сколько мне придется съесть травы в будущем, я бы вообще не притронулся к этим салатам. — Роберт выбрался на берег.

Выжал трусы, накинул на себя тряпье и отправился контролировать поваров. Они могли съесть больше остальных, пользуясь служебным положением. Бывший депутат государственной Думы, рыжий, в пигментных пятнах от загара и обветривания и с красной лысиной, снимал пробу. Роберт не помнил его имени. Депутат, заметив приближение начальства, немного смутился и не знал, что делать, допить бульон или слить назад в котел.

— Приятного. — Пожелал Роберт повару.

— Спасибо. Не желаешь? — Повар протянул наполовину наполненный бульоном половник.

— Желаю. — Роберт взял его в руку, отхлебнул осторожно, а остатки вылил назад. — Соли бы, а в целом наваристо. Пшеницы не осталось для гущины?

Глаза депутата забегали. Стало ясно, что зерно осталось, но это были личные сбережения повара, честно отщипнутые от общих.

— Я понял. Неси сколько есть. Поедим сегодня нормально, а то люди уже падают от усталости.

— Угу. Вы посторожите, а я мигом. — Повар почувствовал, что начальник настроен серьезно.

— Конечно. А может у тебя и соль завалялась?

— Нет, соли нет.

Рыжий убежал. Роберт накрыл старый мятый котел крышкой, чтобы меньше испарялось и подкинул немного дров. Чем дальше не север, тем чаще находились несгоревшие деревья и вещи в развалинах и это косвенно подтверждало, что на побережье северных морей последствия пекла не были такими чудовищными.

Депутат вернулся с носком, наполненным зерном.

— Всё высыпать? — спросил он.

— А сколько в нем по весу?

— Грамм семьсот. — Предположил повар.

— Сыпь. На нашу ораву каждому придется по пять зерен.

Рыжий высыпал и размещал.

— Знаешь, если меня спросят ел ли я собачатину, скажу, что я собаку съел на этом деле. — Пошутил Роберт.

— Ха-ха смешно. — согласился бывший депутат.

— Прости, я забыл, как тебя зовут?

— Анатолий. — Напомнил повар. — Иванович.

— Когда будет готово, Анатолий Иваныч, а то у меня желудок начинает узлами скручиваться? — Спросил Роберт.

— Двадцать минут, чтобы зерно разварилось.

— Дети будут спрашивать откуда мясо, скажи, что это старые запасы сушеных крыс, которые мы в Вологде на патроны выменяли. Не вздумай рассказывать про собаку. — Требовательно попросил Роберт.

— Конечно, не скажу, что я рыжий что ли? — Хмыкнул Анатолий.

— Действительно. — Роберт усмехнулся.

Оставил его и пошел к жене, выбравшейся на берег. Она пыталась надеть на себя спортивные брюки, но ее качало от слабости, так что она чуть не упала.

— Последние силы потратила на плавание. — Упрекнул он жену. — Сознание бы потеряла в озере и утонула, пока я там повара контролировал.

— Ты не представляешь, как я легко себя чувствую в воде. Она меня держит, а земля к себе тянет.

— Это от слабости. Держись. — Роберт подставил плечо.

Мария надела брюки и накинула драную майку.

— Когда ужин.

— Минут пятнадцать осталось. Повар наш пшеницу нашел, завалялась у него в носке.

— По-хорошему, за это надо изгонять из общины или расстреливать. У своих же ворует.

— Он сам принес, я только попросил. Надо давать людям шанс проявить себя с лучшей стороны. Когда мы доберемся до более плодородных мест, я уверен, что наша община, закаленная в лишениях, станет примером для тех, кто не пережил тех же трудностей. Несчастья спаяли нас, проверили на прочность. Вспомни кем мы были, когда покинули «Кремль» и кем стали? Вышли горделивыми эгоистами, обиженными на всех, с непомерно раздутым самомнением, а жизнь нас жестко поставила на место, научила выживать, нормально относиться ко всем, и в итоге превратила в нормальное общество. Я даже вижу в этом проявление вселенской любви к нам. Мы могли бы стать такими и без катастрофы, но не захотели.