Развод с драконом. Хозяйка заброшенной оранжереи (ЛП) - Снежина Алена - Страница 25

Я открыла было рот, чтобы возразить, но она резко подняла руку.

— У тебя в оранжереи уже есть роза. И, наверняка, какие-то семена в кладовой найдутся. Мята, может, укроп. Этого достаточно.

— Как этого может быть достаточно? — не удержалась я. — Мне нужны цветы, много цветов, чтобы их можно было продавать!

— Дурочка, — Ильма качнула головой с таким видом, будто объясняла очевидное малому ребёнку. — С такой силой, как у тебя сейчас, саженцы — это для тех, кто не верит в свой дар. Ты можешь не покупать жизнь, ты можешь её попросить. Договорись с теми растениями, что у тебя уже есть. С той розой. Попроси её дать тебе черенки. Попроси семена в кладовой прорасти быстрее и дать сильные побеги. «Алая Лента» — это не про покорение. Это про просьбу. Про договор. Ты даёшь им заботу, защиту, тёплое место. А они дают тебе рост и красоту. Поняла, наконец?

Её слова, наконец, дошли до моего сознания. Всё вдруг стало на свои места. Я не должна была искать чужое, я должна была взрастить своё. Всё, что мне было нужно, уже было у меня в руках. Вернее, в тепле моих ладоней и в тишине моего внимания.

Чувство, которое охватило меня, было странной смесью стыда за собственную слепоту и ликования от открывшейся простой истины. Я смотрела на свои руки — те самые, что несколько минут назад заставили виться стебли лозы и хмеля.

— Я… я поняла, — выдохнула я. И это было правдой. — Спасибо, Ильма. Ты… ты открыла мне глаза.

— Не я. Ты сама, — буркнула она, но в уголках её глаз обозначились лучики морщин, похожих на улыбку. Потом её лицо снова стало серьёзным. — Хотя… у меня для тебя есть совет получше. Брось ты свою оранжерею, свою генеральскую жизнь. Поезжай учиться. В Академию.

— Академию? — я повторила, будто услышала слово на неизвестном языке. — Что за академия? Где?

— На самом краю света, детка. Там, где Проклятые Земли, оставшиеся после Великой Битвы, граничат с Солнечным Шаризаром. Стоит там башня из чёрного камня, что видна за много миль. Магическая Академия «Линнея». Туда съезжаются те, в ком горит искра. Все, у кого есть сила и желание её понять. Там учатся не заклинаниям-огневинам, нет. Там учатся чувствовать. Слышать землю, воду, растения, камни. Учат, как с ними договариваться. Как исцелять магией жизни, а не калечить. Таких, как мы, там называют «зелёными магами» или «адептами Алой Ленты». Это единственное место в Кайр-Норе, где нашу силу не прячут и не боятся, а уважают.

В голове у меня закружилось от этого образа: башня на краю света, полная таких же, как я. Где можно учиться, понимать, расти без страха, что тебя назовут ведьмой или сожгут. Где можно быть собой.

Но почти сразу же перед глазами встали другие картины: недостроенная оранжерея, испуганные лица работников, тёплые, полные веры глаза Ривио, заботливый взгляд Мирты. Поместье, за которое я теперь отвечала. Представила их разочарование.

Я медленно покачала головой.

— Нет, Ильма. Я не могу. Не сейчас. Я не могу бросить этих людей. Они остались без хозяина, они смотрят на меня. Я в ответе за них. За их еду, за их работу, за их безопасность. Я дала им слово, что мы всё построим. И я его сдержу. Сначала — оранжерея, урожай. Потом… потом посмотрим.

Ильма смотрела на меня долго, словно выжидала, не передумаю ли я, потом кивнула и отвела взгляд.

— Ну что ж, — вздохнула она. — Упрямая. Я так и думала. Тогда могу пожелать тебе только удачи. И помни, детка: говорят, эта зима будет суровой. Не только морозами. Будь готова. А теперь ступай. У тебя дел по горло.

Дорога назад пролетела в раздумьях. Я смотрела на мелькающие за окном кареты деревья, но видела не их, а зелёные усики, оплетающие старый забор. «Договорись с ними». Сила была во мне. И это меняло всё. И всё же пугало.

Я вернулась в поместье с пустыми руками, но с головой, полной идей. Первым делом я отыскала Мэри и старую ключницу.

— Соберите все старые простыни, шторы, покрывала, любую плотную ткань, которая не нужна, — приказала я. — И сшейте из них один огромный полог. Самый большой, какой сможете.

Они переглянулись, но вопросы задавать не стали. Через два дня во дворе лежал гигантский, нелепый и грубый, но цельный брезент, сшитый из десятков лоскутов.

— Накройте им оранжерею, — сказала я рабочим. — Со всех сторон, чтобы внутрь не проникал свет. И закрепите как следует, чтобы ветер не сорвал.

— Но, мили, растениям же свет нужен… — осторожно начал Ривио.

— Сейчас не нужен, — перебила я его. — Делайте, как я сказала.

Когда оранжерея превратилась в закутанный в лоскуты тёмный куб, я вошла внутрь, приказав закрыть за собой дверь. Полная, гробовая тишина и тьма. Только слабые лучики света пробивались сквозь стыки лоскутов, выхватывая из мрака знакомые очертания: кадку с розой, ящики с землёй, куда я накануне посеяла то немногое, что нашла.

Я села на землю в центре, скрестив ноги. Здесь, в этой искусственной ночи, меня никто не увидит. Никто не испугается, не осудит, не донесёт.

Я закрыла глаза и снова начала дышать. Глубоко. Медленно. Я искала не тишину вокруг — её и так было достаточно. Я искала тишину внутри. Тот самый «покой», о котором говорила Ильма. Я отгоняла мысли о войне, о Райдене, о долгах, о страхе. Я сосредоточилась только на ощущении земли под собой, на слабом запахе сырой почвы и зелени в темноте.

Потом я мысленно протянула руки к розе.

«Я здесь. Я с тобой. Ты в безопасности. Тепло, вода, покой — всё твоё. Помоги мне. Дай жизни больше. Поделись со мной своими детками-черенками. Я обещаю, я буду заботиться о них, как о тебе».

Я не требовала. Я просила. И представляла. Представляла, как от её стебля идут крепкие, зелёные побеги. Как они укореняются в горшках рядом. Как семена в ящиках набухают и выпускают первые, сильные ростки.

Сначала ничего. Потом — лёгкое, едва уловимое тепло в груди. Ощущение нежной, зелёной пульсации где-то в темноте передо мной.

Я открыла глаза, и мир в темноте изменился.

Сначала я подумала, что это сон, игра света, пробивающегося сквозь лоскуты. Но нет. Из самой земли, прямо у основания розы, вспыхнуло слабое, алое свечение. И это свечение вытянулось, превратившись в тонкую, полупрозрачную алую ленту. Она колыхалась в неподвижном воздухе, словно подчиняясь не ветру, а какому-то незримому течению.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я не дышала, боясь спугнуть это видение. «Алая Лента». Не метафора, не название силы. Она была реальной.

Лента, светясь изнутри, невесомо скользнула вверх по стволу розы, мягко обвивая его, как любящая рука. И там, где она касалась коры, происходило чудо. Из спящих почек прямо на моих глазах начали набухать и распускаться новые, ярко-зелёные побеги. Они росли ежесекундно, тянулись к невидимому свету, становясь крепкими и сочными.

Но это было ещё не всё. Лента, словно удовлетворившись работой над стеблем, плавно опустилась вниз, к самому горшку. Она коснулась земли у его края. И тогда… тогда корни розы ожили. Это было самое невероятное. Толстые, бледные корешки, словно ожившие, начали медленно, но уверенно выползать из дренажного отверстия горшка. Это было плавное, целеустремлённое движение, как у живого существа. Они тянулись за алой лентой, которая, словно путеводная нить, скользила по земле, прокладывая путь к пустым горшкам, которые я заранее приготовила и расставила рядом.

Я сидела, окаменев, и смотрела, как волшебство разворачивается в полной тишине. Вот лента лёгким кольцом обвила первый пустой горшок, наполненный землёй. За ней потянулся один из корней. Он вошёл в почву, углубился, и почти мгновенно из земли в том горшке проклюнулся нежный, алый росток — точная копия материнской розы, но уже самостоятельный, полный жизни.

Лента двигалась дальше, к следующему горшку. За ней следовал другой корень. И снова — новый росток. Ящики с посеянными вчера семенами тоже замерцали под её прикосновением. Над ними лента закружилась, рассыпавшись на мириады алых искр, которые упали на землю дождём из света. И в ту же секунду поверхность почвы вздыбилась десятками зелёных петелек — всходы мяты, шалфея, лаванды пробивались на свет, крепкие и яркие, будто им было уже не два дня, а две недели.