Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет - Аккерман Гектор - Страница 8

Он вышел на крыльцо, закурил. Мальчик остался сидеть на подоконнике.

Прошла неделя. Мужчина ходил в лес с приборами, измерял что-то, записывал. Женщина готовила еду, стирала, штопала. Мальчишки играли в казаки-разбойники, бегали к ручью, ловили стрекоз.

Но в их играх появилась странная деталь: они всё чаще убегали не из дома, а внутрь — в ту самую комнату, где якобы нет углов. Заходили туда и сидели тихо, часами. Выходили оттуда с пустыми глазами, и старший брат потом не мог вспомнить, что делал последний час.

— Что вы там все время сидите?!, — негодовала мать. — Вам заняться нечем?! По дому бы помогали, или на улицу шли, если толку от вас нет!

— Мы играем, мам, — отвечал младший. — Там тихо. И там всегда кто-то есть. Он добрый.

Женщина перекрестилась.

— Да что вы брешете?! Оболтусы, мать только пугаете! А ну брысь отсюда!

Женщина хотела было замахнуться на них полотенцем, но мальчишки успели уже убежать, громко топая ногами по полу. Она лишь успела проводить их взглядом.

Женщина постояла с полотенцем в руке, прислушиваясь к удаляющемуся топоту. В доме снова стало тихо. Слишком тихо. Она вытерла руки полотенцем и уже хотела возвращаться обратно на кухню, как вдруг замерла.

Из комнаты — той самой, где были дети — донеслись шаги.

Тяжёлые. Медленные. Чьи-то ботинки — большие, взрослые — ступали по голым половицам. Раз-два. Раз-два. И остановились у двери.

Женщина не дышала. Полотенце выпало из рук, упало на пол, но она не слышала звука. Она слышала только своё сердце — оно колотилось где-то в горле, в висках, в груди, готовое выскочить.

Шаги не приближались. Они были прямо за дверью.

Детей там нет, — пронеслось в голове. Дети убежали на улицу. Я видела.

Она сделала шаг назад. Потом остановилась. Стыдно. Глупо. В собственном доме бояться собственной тени. Это мальчишки напугали своими россказнями. Просто показалось. Сквозняк. Или кошка забрела.

— Кто там? — спросила она, и голос её прозвучал чужим, тонким.

Тишина.

Она перекрестилась, нащупала на стене дверную ручку. Сжала её. Дерево было холодным, но под пальцами, ей показалось, что-то пульсировало — слабо, но ритмично, как второе сердце.

— Господь с нами, — прошептала она и толкнула дверь.

Комната была пуста.

Никого. И никаких следов — только пыль на полу, которую они ещё не успели подмести.

Женщина постояла на пороге, разглядывая комнату. Сердце постепенно успокаивалось. Шагов больше не было. Только стрекот за окном — обычный, привычный.

— Накрутила, — сказала она себе вслух. — Вот дура. Дети наплели невесть чего, а я и поверила.

Она закрыла дверь, вернулась к плите. Похлёбка кипела, пуская пузыри. В дом с улицы забежали мальчишки, с криками, с хохотом. Женщина шлёпнула младшего полотенцем — уже беззлобно, нарочито.

— Чтоб больше в эту комнату ни ногой! — приказала она. — Слышите?

— Слышим, слышим, — ответил старший, подмигнул брату, и оба выбежали в сени.

А женщина ещё долго стояла у плиты, помешивая ложкой, и не могла отделаться от ощущения, что в той комнате кто-то остался. Смотрит сквозь закрытую дверь. И улыбается.

В начале августа, в воскресенье, они сделали фотографию. Женщина достала старый «Зенит», поставила всех на фоне дома. Мужчина обнимал её за плечи, мальчишки стояли впереди, серьёзные, непривычно тихие.

— Улыбайтесь, — сказала женщина, установив таймер.

Она подбежала, встала рядом. Щёлкнул затвор.

Через неделю вся семья исчезла.

Никто не видел, как они уходили. Соседи заметили, что в доме не горит свет, только на вторую ночь. Зашли — пусто. Вещи на месте. Еда на столе. Записей мужа — ни одной.

Дом закрыли. Опечатали. Но печати срывались сами собой.

Через полторы недели после исчезновения семьи из чёрного дома в деревню приехали новые люди. Мужчина — внештатный сотрудник института, нанятый по объявлению в костромской газете. «Требуется наблюдатель для экологических исследований. Зарплата высокая. Жильё предоставляется». Он привёз жену и двоих детей, мальчика лет 12 и девочка 10 лет. Их заселили в просторный, двухэтажный дом. Про предыдущую семью, они естественно ничего не слышали. Им только сказали, что соседний дом стоит пустой, потому что предыдущие жильцы уехали в город, на время.

На пятый день пребывания в деревне, вечером, они зашли в чёрный дом. Просто из любопытства. Постояли на пороге, заглянули в пустые комнаты. Ничего не взяли, ничего не тронули. Но когда вернулись, женщина сказала мужу:

— Там пахнет сладко. Как в церкви.

Мужчина пожал плечами. Сказал, что это старые бревна.

А потом началось.

Мужчина перестал узнавать жену. Дети уже не играли в игрушки, а с невидимыми друзьями, которых называли «те, из соседнего дома». Женщина находила фотографии, которых не делала, и на них лица были размыты.

Она, по приезду, начала вести дневник, короткие записи. Садилась за стол, открывала тетрадь в клетку, выводила аккуратным почерком:

«День первый. Мы приехали. Дом красивый. Муж говорит, что это временно. Но мне здесь нравится. Тихо.»

«День третий. Ночью кто-то ходил по крыше. Я спросила мужа — он не слышал. Может, показалось.»

«День седьмой. Я нашла фотографию, которой не делала. На ней мы стоим перед этим домом. Но мы никогда не фотографировались. Откуда она? Муж сказал выбросить. Я не выбросила.»

«День двенадцатый. Он меня не узнал. Смотрит как на чужую. Я плакала. Он спросил, кто я. Потом извинился, сказал, что голова болит. Но я вижу — он меня боится.»

«День восемнадцатый. Я проснулась, а его нет. И вещей нет. И фотографий наших нет. Как будто его никогда не было. Но дети? Детей тоже нет. Я одна в доме. И я не помню, как меня зовут.»

Женщина постарела за несколько дней. Волосы седели, глаза становились пустыми. Родные исчезали один за другим — из дома, из памяти. Сначала она забыла их имена. Потом забыла, что они вообще были.

И вот последняя страница. Женщина пишет дрожащей рукой, почти не разбирая букв:

«...это всё дом. Это всё соседний дом. Будь он проклят! Он забрал у меня всех. Видимо, пришёл и мой черед.»

Она отложила ручку. Встала. На улице уже темнело, и из леса доносилось стрекотание — цикады, сотни цикад. Женщина вышла на крыльцо, босиком, в ночной рубашке. И пошла. Не к своему дому — к чёрному. Шла медленно, как заворожённая, не оглядываясь.

Она вошла в чёрный дом. Дверь закрылась.

И больше не открывалась.

На следующее утро кто-то пришёл и вырвал последние страницы из её дневника. Тетрадь осталась лежать на столе, но последние записи исчезли. Будто их никогда и не было.

Деревня стремительно пустела. После исчезновения первой семьи и страшной судьбы второй люди начали поговаривать, что место проклято. Старики шептались, что всё началось после того, как на холме построили тот самый дом.

Кто-то собрал вещи сам, кто-то дождался переселения — в районе объявили «укрупнение населённых пунктов». Жителям Малиновки предлагали новые дома в Космынино, в пяти километрах. Молодым нравилось: школа, магазин, медпункт.

— Переселят нас, как собак, — ворчал один из старожилов, сидя на завалинке. — Вон, Космынино в пяти километрах, а туда не наездишься. Да и дома наши за что ломать?

Старики упирались, но и их уговорили — пригрозили, что свет отключат, дорогу чинить перестанут.

Одни дома разобрали и перевезли на новое место — подденут сруб домкратами, подложат брёвна и волоком перетащат на трале. Другим построили новые в Космынине. А старые избы в Малиновке снесли подчистую — от них остались только пустые фундаменты, заросшие крапивой и бурьяном.

К началу девяностых от прежней деревни, где когда-то стояло девять домов, осталось только три. Два — тех, чьи хозяева наотрез отказались уезжать. «Здесь наши корни, — говорили они. — Не троньте». Их оставили в покое — они так и жили в опустевшей Малиновке. Третий — тот самый, чёрный, построенный институтом, — стоял особняком, и никто не решался к нему приближаться.