Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет - Аккерман Гектор - Страница 6

— Наваждение, — сказал он себе. Но в дневнике всё же записал:

«Колодец. Фотография исчезла. Проверить утром, если останусь.»

Он сунул блокнот в рюкзак и направился к центру деревни. Солнце уже поднялось выше, но тени домов не укорачивались — они лежали на земле, как чёрные лужи, и не двигались. Ярослав заметил это только сейчас. Посмотрел на свои часы — десять утра. Тени должны были быть короткими. А они тянулись на восток, будто солнце только вставало.

Он сделал снимок теней. Потом оглядел все три дома. Они стояли треугольником. И тени от каждого падали не в одну сторону, а сходились в центре этого треугольника — там, где не было ничего, кроме утоптанной земли. Как будто домов было не три, а четыре. И четвёртый — невидимый — находился в центре.

Он запомнил это. Потом, возможно, пригодится.

Время близилось к полудню. Он посмотрел на лес. Туман почти рассеялся, и в просветах между соснами угадывалась дорога. Та самая, по которой он пришёл вчера. Она вела обратно в Космынино.

Он решил сходить туда. Нужно было поговорить с местными. Узнать, что они знают о доме, о женщине из дневника, о девочке Даше. И о том, кто мог оставлять рисунки цикад.

Космынино, полдень

Посёлок был больше, чем он ожидал. Десятка два домов, магазин, заброшенный клуб, водонапорная башня. Тишина, но не та, мёртвая, как в Малиновке, а ленивая, полуденная. Где-то лаяла собака. Где-то стучал молоток — чинили забор. Жизнь текла медленно, как патока.

Ярослав зашёл в магазин — маленький, с вывеской «Продукты», написанной от руки. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, в синем халате и с уставшими глазами.

— Здравствуйте, — сказал Ярослав. — Мне бы поговорить с кем-нибудь из старожилов. Про Малиновку.

Женщина замерла. Рука с пачкой печенья застыла в воздухе.

— А вы кто будете? — спросила она тихо.

— Журналист из Москвы. Расследую одно исчезновение.

— Исчезновение? — она поставила печенье на прилавок и перекрестилась. — В Малиновке никто не исчезал. Там и жить-то некому.

— А до этого? В девяностые?

Женщина посмотрела на дверь, потом на него. Взяла паузу, слишком долгую.

— Вам лучше к деду Егору сходить. Он на краю посёлка живёт, в синем доме. Он всё знает. Но говорить… не знаю, захочет ли.

— Спасибо.

— И вот ещё, — она окликнула его уже на пороге. — Вы из того дома… не приносите с собой ничего. Хорошо?

Ярослав кивнул. Вышел.

Дед Егор оказался высоким стариком с жёстким взглядом и руками, похожими на корни деревьев. Он сидел на лавочке у своего дома, курил самокрутку и смотрел на дорогу. Увидев Ярослава, не удивился.

— Из Москвы? — спросил вместо приветствия.

— Да. А вы откуда знаете?

— По обуви. — Дед усмехнулся. — Наши так не одеваются. Ты из-за дома?

Ярослав сел рядом на перевёрнутое ведро.

— Да. Мой отец пропал в 1998. Он был связан с институтом, который изучал этот дом. Не знаю, звучит как бред. На кой черт целой организации наблюдать за каким-то там домом… Я нашёл документы. Хочу понять, что там произошло.

Долгое молчание. Дед докурил, затушил окурок о подошву сапога.

— Институт, говоришь? — он покачал головой. — Похоже, что были такие. Приезжали в 1988, когда дом построили. Потом в 1990, 1992, 1994. Потом перестали. А в 1998 опять появились. Мне староста рассказывал, что какой-то московский мужик приезжал, ходил вокруг дома, что-то записывал. А потом пропал. Как сквозь землю. Машина его осталась на опушке, а сам — нет. Милиция искала, не нашли. Дело закрыли.

Ярослав достал блокнот и показал деду зарисованную цикаду.

— Этот символ вам знаком?

Дед надел очки, посмотрел, потом снял их и долго молчал.

— Цикада, — сказал он наконец. — Я такую в одном месте видел. Давно. Ещё в восемьдесят восьмом, когда дом только построили. Приезжали люди на машинах, ходили вокруг, что-то мерили. На папках у них был этот знак. Я тогда ещё подумал: «Насекомое какое-то». А один из них, молодой ещё, сказал мне: «Цикада, символ терпения. Она семнадцать лет под землёй живёт, а потом вылезает — и все её слышат». Я не понял тогда. А теперь, может, начинаю понимать.

— Семнадцать лет, — повторил Ярослав. — 1992 плюс семнадцать — 2009. Это далеко.

— А ты уверен, что отсчёт идёт от постройки? — Дед посмотрел на него странно. — Может, он раньше начался. Может, этот дом стоял здесь всегда, просто его не видели. А построили — только стены поставили, чтобы люди внутрь заходили. Как клетку.

Ярослав хотел узнать, что значит «клетка», но дед посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и спросил:

— Ты ночевал в нём?

— Нет. Только заходил.

— И ничего не случилось?

— Нет. Нашёл фотографию. И ещё… в других домах нашёл детскую записку и дневник женщины. Они жили там в начале девяностых. Потом исчезли.

Дед вдруг побледнел. Схватил Ярослава за рукав.

— Какие дома? Ты заходил в старые дома?

— Да. А что?

— А то, — Дед заговорил шёпотом, почти беззвучно, — что эти дома не для живых. Те, кто там жил, ушли, но не все. Некоторые остались. Не в нашем мире — в памяти дома. Ты брал что-нибудь оттуда?

— Записку и страницы из дневника.

Дед отшатнулся, как от удара.

— Зря. Зря ты это сделал. Теперь ты принёс их память в себе. Они теперь с тобой. И ты с ними.

Ярослав хотел спросить, что это значит, но дед уже встал, отвернулся и махнул рукой.

— Уходи. И не возвращайся в Малиновку. Если можешь.

— Я не могу. Отец там.

— Отца твоего там нет. Там только то, что от него осталось. А это не отец.

Дед ушёл в дом и закрыл дверь.

Ярослав постоял, глядя на замок. Потом развернулся и зашагал обратно в Малиновку. Солнце стояло высоко, но ему казалось, что день темнеет с каждой минутой.

По пути в Малиновку

Лес встретил его тишиной. Но теперь эта тишина была другой — не живой, не выжидательной, а угрожающей. Ветки наклонялись к нему, как будто хотели что-то шепнуть. Под ногами хрустели сучья, и каждый звук казался слишком громким.

На полпути он остановился. Прислонился к сосне, закрыл глаза. Мысли путались. Дед сказал: «Теперь они с тобой». Кто — они? Женщина из дневника? Девочка Даша? Или те, кто жил в этих домах до них?

Он открыл глаза. Перед ним на стволе сосны была вырезана цикада. Свежая, с белыми срезами древесины, без коры. Как будто кто-то вырезал её минуту назад ножом.

Он огляделся. Никого.

Он вынул дневник, записал. Потом пошёл дальше, ускоряя шаг. Ему казалось, что за ним следят. Несколько раз он оборачивался — никого. Только сосны, и между ними — просветы, и в этих просветах — ничего.

Он вышел на опушку. Впереди была Малиновка. Дом стоял на холме, чёрный, неподвижный. Но теперь, в свете дня, Ярослав заметил то, чего не видел утром: на крыше, на самом коньке, сидела фигура. Маленькая, сгорбленная, похожая на старика или на большую птицу.

Он остановился. Фигура не двигалась. Он поднёс к глазам фотоаппарат с телеобъективом (у него была сменная оптика, он взял на всякий случай). Навёл резкость.

На крыше никого не было. Только черепица и старая металлическая флюгарка, которая качалась на ветру.

Галлюцинация. Или нет.

Он опустил камеру и вошёл в деревню.

Вечер

Он не пошёл в дом. Сел на крыльцо того самого сарая, где ночевал, и стал ждать темноты. Нужно было отдать фотографию. Дед сказал — положить на место. Но место — это подоконник в спальне. Значит, надо зайти ещё раз.

Ярослав вынул фотографию, посмотрел на размытые лица. «Первые». Может быть, эти люди тоже заходили в дом, брали что-то и не вернули. Может быть, они всё ещё там.

Он сунул фотографию обратно в карман. Проверил ладан — мешочек был тёплым, хотя на улице становилось прохладно. Странно.

Достал дневник, написал:

«25 мая, вечер. Поговорил с дедом в Космынине. Он сказал, что дом меня запомнил. И что если не вернуть фотографию, я не уйду. Я не верю в мистику, но слишком много совпадений. Цикады, рисунки, звуки. Пойду отдавать снимок. Если не напишу больше — ищите меня в Малиновке. Или в доме.»