Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Остановка «Жизнь»

Суджин Геннадий

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Остановка «Жизнь» - Суджин Геннадий - Страница 2

Изменить размер шрифта:

«Пришла и пустотой дохнула…»

Пришла и пустотой дохнула,

Взглянула, села у окна,

Как будто время обманула

И душу выпила до дна.

Друзья уходят, отступая

От линии передовой,

А мы живём, живём, не зная,

Когда он, наш последний бой.

Тоска как боль гнетёт в молчаньи,

Терпеньем выстилает дни.

Лишь встречи в терпких расставаньях

Небесным звёздочкам сродни.

Мы часто в слабости минутной

Тоскуем, сетуем, скорбим.

А солнце снова всходит утром,

И мир по-прежнему любим.

Пускай в ходьбе устанут ноги,

Нам остаётся цель одна:

Налить себе вина в дороге

И осушить бокал до дна.

«Набив в двадцать пять…»

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Набив в двадцать пять

Фарисейством карманы мозга, я,

Свой прыщавевший поостудив пыл,

Занесённый брошенным окурком в чужие края,

Беспризорным и сирым один по чужбине бродил.

Набегавшие волны знакомств и соседств

Безучастной толпы вымывали

из горла застрявшие фабрики слов,

Предвосхитивших смысл одиозности фабрики средств,

Понимания меры добра из отроческих снов.

Сорок унций щедрот на ладони,

опущенных миром извне,

Продырявили душу наследием духа дедов на бегу.

И хватило в трудах и поту заблудившему мне

Сорок мер перемерить, оставшись на том берегу.

Где пылала кострищем растления в корчах страна,

И бездушное жадное, злое, чужое вокруг

Проникало в нутро, как голодный упырь сатана.

И ему всё сходило со скрюченных алчностью рук.

Там трещала по швам справедливость,

и власть её в морги везла,

Всё исподнее душ человеческих вывернув вне.

И единая мера – деньги – стала мерою зла,

Поножовщиной совести даже прошлась и по мне.

Не поправший закон эволюции бывший народ,

Называвший советским и братским сословьем себя,

Вдруг исчез, словно вмёрзший в историю род,

Истерично останками лет ностальгии скорбя.

В шестьдесят я на берег сознанья, очнувшись, набрел,

В том краю переделанной кем-то жестоко земли,

Меж лианами истин кричащую правду нашёл,

Где, прощаясь, спешат, улетают навек журавли.

Не прошу, не бегу, не кочую

как блоковский рыцарский скиф.

Одолевшему гребень,

спускаться легко – за спиной высота.

Впереди – то ли жизнь, то ли смерть,

то ли призрачно сказочный миф,

То ли неба сияющая пустота.

«Колышутся тени средь буден…»

Колышутся тени средь буден.

Но это не тени, а люди.

Но это не люди, а тени,

Снующие в вечном смятеньи.

Проносятся мимо друг друга,

Как лошади ходят по кругу,

И прячут глаза в телефоны,

Послушно живя по законам.

Законы те пишут иные —

Хитрющие, жадные, злые,

Чтоб жили в смятении буден

На тени похожие люди.

«Мгновение нельзя убить. Оно…»

Мгновение нельзя убить. Оно

От выстрела всегда отделено.

Нет прав мгновенье пулею догнать —

Вещественностью время обкорнать.

Сейчас и здесь звучат шаги, и сон

Размазан по стене былых времён,

В которых явь сопутствовала нам

По четырём известным сторонам.

Когда мы молоды, глупы и веселы,

На время не наставлены стволы.

Мы дружим с ним в обнимку, ставим чай,

Дерзить не смеем, даже невзначай.

Но перевалит лишь немного «за»,

И время отключает тормоза:

И гонит, и торопит, и гнетёт,

И с уменьшеньем нас оно растёт.

Запалит серой мудрости кальян,

В плечо воткнёт усталости реглан.

Мгновение нельзя догнать. Оно

Пожизненно от тел отделено.

«Хочу дождя, чтоб лил три дня без перерыва…»

Хочу дождя, чтоб лил три дня без перерыва.

Чтоб тучи не худели, не смеркалось небо.

Чтоб ветер в клочья рвал их мрачные нарывы,

И гром гремел литаврами забавой грозной Феба.

Прохожие пускай под чёрными зонтами,

В одеждах скрыты безнадежностью погоды.

Потоком серым пусть вскипают под мостами

Коктейлем грустным в монотонном шуме воды.

Пускай слова оставят мой гортанный шёпот

С отчаяньем, не вырвавшимся вдруг наружу.

Сольётся капель шум в протестный робкий топот,

И дождь, проплакавшись, слезой излечит душу.

Пусть прежнего меня не будет между вами

С пунктиром слов, с молчаньем междометий.

И пусть я сам, как дождь, прольюсь его слезами,

Чтоб не казалось мне, что счастья нет на свете.

«Пугает темнота перегородки…»

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Пугает темнота перегородки

В отмерянном пространстве злого века,

С печалью Леты и Харона лодкой

Во внутреннем убранстве человека.

Но что с того? Не волки мы, не волки,

И не живём по волчьему закону,

И спрыгнуть не дано нам с этой полки,

Не выпрыгнуть из этого загона.

Когда с самих небес сочится мирра

И пробует до чуда достучаться,

Горгона выбирает жертву мира,

Один талант останется – спасаться.

Не ем я, и не пью я, и не сплю я,

На голубой качаясь аппарели,

Где в горделивом мареве пустует

Мой человечий образ акварельный.

Ни кости грызть, ни горло перерезать

Нам не дано, не волки мы, не волки.

Мы тихо убиваем все железом,

Оставшись человеками на полке.