Боевая академия: курс-на-падения (СИ) - Мамаева Надежда - Страница 50

Открыла глаза, чтобы увидеть, как за окном уже стемнело. В кафане горели свечи. Несколько их стояли на столах, полыхая тонкими, словно танцевавшими в сумраке фитильками, и парочка — за стойкой, освещая хозяина. Я сама лежала на том самом диванчике в углу, под головой — моя же сумка, на плечи накинут видавший виды плед, из тех, которые выдают посетителям на террасе в прохладную погоду.

— Сколько времени я проспала? — осознав, что умудрилась пропустить почти все (прогулка по столице не в счет!) свидание, я резко села. М-да, после такого на второе надеяться точно не стоит.

— Один пирог с вишней, мазурек и пять чашек чая, — Кернир улыбнулся.

— А можно как-то обменять теперь сон на еду по выгодному курсу? — уточнила я, решив: если это полный провал, пусть он будет хоть не на голодный желудок.

— Я тебе штрудель заказал. И мятный взвар.

Кернир был просто невероятно предупредителен. Настолько, что у меня вырвалось:

— Я тебя обожаю!

— Достаточно просто любить, — усмехнулся Беглый.

— И люблю, — прекрасно понимая, куда клонит этот ушлый хитрюга, отозвалась я и добавила: — А теперь твоя очередь, раз уж добился от девушки признания…

И вроде сказала это в шутку, но Беглый ответил серьезно.

— И я тебя тоже люблю, как никого и никогда… И, доведись нам расстаться, обязательно найду, даже сквозь время.

Странное признание. Словно Беглый, не осознавая, лишь одним нутром, но чуял: мы встретились лишь на краткий миг нашей судьбы. Вот только, в отличие от мага, я знала: второго шанса быть вместе уже не будет. Значит, нужно радоваться тому, что есть здесь и сейчас. И не питать иллюзий на будущее. Ибо нет ничего хуже несбыточных надежд. Они, разбиваясь, ранят сердце так глубоко, что не всякому дано исцелиться. Потому и произнесла:

— Мы все когда-то исчезаем из жизней друг друга, хотя бы потому, что не вечны… — выдохнула и вдруг, неожиданно даже для себя, произнесла: — Но я обещаю, что не предам тебя и не уйду, не попрощавшись.

Вот только я не сказала, каким будет это самое прощание: письмо, последний взгляд на спящего мужчину, когда проберусь к нему в спальню, или тихий шепот вслед удалявшейся карете, которая унесет в себе того, кого я люблю… А он ничего не узнает. Но попрощаюсь — точно. Это та малость, которую я, воровка из гильдии, могла себе позволить.

Лишь когда слова сорвались с губ, поняла, что сказала. Выдохнула, на миг прикрыв глаза. Как же сложно все же рядом с этим мужчиной… Не быть собой! Рядом с Керниром я постоянно забывалась. Мне не хотелось лгать, притворяться. А просто… Быть. Жить. Дышать. Касаться. Чтобы встречались наши взгляды, губы, души… но у жизни на нас были иные планы. И от этого было горько.

Чтобы как-то убрать эту горечь, я принялась за штрудель. И впервые мое лучшее девичье утешение — сладости — оказались бессильны! Но я была настолько упорна, пытаясь себе доказать, что все не так плохо, что я просто не распробовала, что расправилась с выпечкой так скоро, что Кернир поинтересовался:

— Еще?

— Нет, все… — признала я поражение. — Не будем торопить приход ожирения.

— Можешь говорить все, что хочешь, но пару пирожков с черникой я все же захвачу, — возразил на это Беглый и таки взял. Сначала их у хозяина, потом меня — за руку, и мы вышли в пряный, пьяный от свободы, поющий соловьиными трелями весенний вечер.

По столице за то время, что я спала, успели разлиться густые вечерние сумерки. Улицы опустели, торговцы свернули лотки, запах свежего хлеба сменился ароматом жасмина, который цвел где-то за заборами. Вдалеке лаяли собаки, перекликались сторожа, фонарщик зажигал огни вдоль проспекта. Над крышами поднимался тонкий месяц, еще молодой, бледный, похожий на царапину, оставленную капризной вечерней зарей на небе.

А мы шли по мостовым. Не торопясь, словно оба знали, что это все может больше никогда не повториться. Говорили ни о чем и молчали о многом. Вместе.

Плеск Лейры, свет только-только разгоравшихся фонарей, тишина столицы, плотная от отзвучавших за день слов, событий, жары, наступавшая ночь — все это окутало нас, запеленав, точно в паутину. А меня еще держал и Кернир, который обнял, когда мы остановились посмотреть на ночной город с набережной.

Повернувшись в кольце мужских рук так, что бедром прижалась к парапету, посмотрела на сосредоточенное лицо и… кто потянулся за поцелуем первым — так и осталось загадкой. Мы оба встретились на полпути. Мои пальцы впились в льняную ткань на груди Беглого и потянули на себя, словно стараясь еще больше приблизить его. Хотя казалось бы — куда еще-то? Еще ближе.

А сильная мозолистая ладонь меж тем скользнула мне на бедро, поднялась по ложбинке позвоночника выше, чтоб замереть меж лопаток, опаляя жаром через ткань. Вдоль спины прошла волна жара и предвкушения.

Мы с Керниром целовались жадно, яростно, отчаянно и с какой-то даже дикостью. Забываясь, кусаясь, царапаясь… Хорошо, царапалась исключительно я, сквозь рубашку закаменевшее мужское тело. Ибо чего оно такое непростительно соблазнительное и мной еще не отмеченное? Но нижнюю губу прикусывал и Беглый, провоцируя, заставляя желать большего. Того мига, когда исчезает весь мир вокруг и даже в полдень меркнет солнце. Потому что оно не нужно. Ведь есть этот невыносимый, но такой желанный мужчина, и его руки, губы, прикосновения… И все то, что он делает с моим разумом и телом…

А еще та самая глубинная женская суть, уязвленная первым нашим поцелуем, начавшимся как проверка, требовала мести! Исключительно женской, лишенной здравого смысла, логики, но такой сладкой, что никакие пирожные и в сравнение не шли!

Пальцы сами собой нырнули под выпростанную (и когда это я успела-то?) из штанов рубашку, прошлись от пряжки ремня по твердому, точно гранит, рельефному прессу, чтобы замереть в районе солнечного сплетения Беглого. Ногти чуть царапнули кожу, и из горла Кернира вырвался судорожный вздох:

— Проклятие, женщина. Я же не из стали…

Врет. Нагло врет! Судя по твердости литых мышц и мужских намерений, он именно из нее и весь! Чуть ниже ремня — и вовсе какой-то сверхпрочный сплав.

— А я не хрусталь, — выдохнула прямо в приоткрытые губы Беглого, намекая, что разбиваться вдребезги от прикосновений не собираюсь.

А вот петь тонко и звонко от переполнявших эмоций — могу. Хотя скорее выйдет выстанывать: Керни-и-и…

— Ри-и-иса, — меж тем вслух протянул Беглый. — Еще немного — и мы в академию сегодня не вернемся…

Хрипотца мужского голоса заставила все внутри меня томительно сжаться.

А с губ чуть не сорвалось признание: чистое безумие! А что еще?

Но я приказала себе сосредоточиться. Месть! Сначала она и ничего больше! Только понять бы еще: я точно планировала вендетту Керниру, а не себе? Потому как мое тело желало, изнывало, томилось и хотело того, что ему сейчас дать не могли!

В животе было жарко. В груди тяжело. На языке — солоно-сладко, от вкуса кожи, когда я, дразня, лизнула шею Беглого, и он судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы, а его руки буквально вдавили меня в сильное тело. Да-а-а-а…

— А нам точно туда надо? — рвано произнесла я, чуть отстранившись и глядя в черные, словно тяжкий грех, глаза Беглого и видя в этом мраке отражение себя. Растрепанную и счастливую… Доли мига. А после сбоку скользнула тень. Во тьме глаз мелькнул отблеск стали и…

— Ложись! — резко выдохнул Кернир и толкнул меня так, что мы оба перевалились через низенький парапет, упав прямо в реку.

А я-то еще недавно думала, что меня если и уложат, то только в кровать. И не так молниеносно.

Меж тем в то место, где только что стояли, врезалось разрывное проклятье, затопив сумрак ночи убийственно-ярким светом.

Да чтоб тебя! А ведь до этого момента у меня было самое что ни на есть нормальное свидание! Ну не считая того, что на нем я залегла в спячку. Мы даже мир не спасали… А вот теперь приходится себя. Гадские убийцы!

Впрочем, озвучивать им это или грозить кулаком из воды ни Кернир, ни я не стали. Вместо этого нырнули снова, набрав побольше воздуха, и поплыли под водой под мост, чтобы уже из-под его прикрытия увидеть, как к месту взрыва подбежал какой-то тип, перегнулся через парапет, видимо силясь разглядеть наши мертвые тела в воде и…