Чужая территория (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 12

— Думаешь, самый крутой? Думаешь, я тебя боюсь?

— Думаю да. — Ответил я на его вопрос.

Таксист неожиданно ударил по тормозам, «Москвич» дёрнулся и остановился возле обочины.

— Всё! Вылезай! Немедленно! Не буду я тебя везти!

Я даже не изменил позы.

— Не хочешь везти, высаживай.

Мужик схватился за ручку двери, словно собирался выйти сам, но так и не решился. Потом обернулся. Я по-прежнему сидел на месте. Спокойный и расслабленный. До города от аэропорта было почти десять километров, и идти пешком, или ловить попутку я не собирался. Это ничтожество никакой агрессии у меня не вызывало, только отвращение.

— Ты чего сидишь?

— Ты хотел меня высадить. Высаживай.

— Сам выйти не можешь⁈

— Не хочу. — Я издевательски улыбнулся.

Таксист несколько секунд смотрел на меня, потом отвёл глаза. Видимо, представил себе, как будет вытаскивать из машины здорового десантника с боевым опытом и четырьмя орденами на груди. И видимо энтузиазма эта картина у него не вызвала.

— Псих контуженный… — Пробормотал он себе под нос. Затем снова завёл машину. — Ладно. Чёрт с тобой.

— Контуженный — Согласился я с ним — У меня и справка есть. И когда я тебе голову откручу и в задницу её тебе вставлю, мне за это ничего не будет. Льготы у меня, а ху…ли ты хотел?

Он вздрогнул как от удара, вжал голову в плечи но промолчал, остаток дороги он так и ехал, прикусив язык и не издавая ни звука. Только держался за руль так, что у него на руках побелели костяшки и время от времени поглядывал в зеркало. Даже не с опаской, а почти с ужасом. А я спокойно смотрел в окно на родной город, который становился всё ближе. Чем ближе мы подъезжали к знакомым кварталам, тем сильнее у меня колотилось сердце.

Вот старая школа. Вот гастроном, возле которого мы когда-то пацанами дрались район на район. Мелькнул сквер с облезлым, уже давно не работающим фонтаном. Казалось, ничего не изменилось, но при этом всё выглядело нереальным, как будто из старого, чёрно-белого кинофильма.

Наконец машина свернула во двор.

— Приехали. — Буркнул таксист, глядя вперед — Выходи.

Я молча бросил ему на переднее сидение мятую пятерку, забрал вещмешок и вышел наружу. Старый «Москвич» с визгом шин стартанул еще до того, как захлопнулась дверь, а я остался стоять посреди двора.

Старая панельная пятиэтажка выглядела именно такой, какой я её помнил. Серые стены, облупившаяся краска на балконах, покосившиеся лавочки возле подъезда, кривые тополя, посаженные ещё лет двадцать назад. На одном из балконов на втором этаже сушилось бельё. Бабушкин балкон. Я смотрел на него несколько секунд. Жива… До этого момента я почему-то боялся думать об обратном, слишком много времени прошло, слишком многое могло случиться. В прошлой жизни она умерла, когда я сидел в тюрьме, и я даже не знал, где она похоронена.

Я поправил ремень вещмешка, одёрнул китель и медленно пошёл к подъезду. Поднимаясь по лестнице, я вдруг поймал себя на том, что волнуюсь сильнее, чем перед многими боевыми выходами. Тогда всё было просто. Есть задача, есть враг, есть оружие, а сейчас я не знал, что скажу, когда откроется дверь.

Остановившись на площадке второго этажа, я несколько секунд смотрел на знакомую дверь. Потом глубоко вдохнул и нажал кнопку звонка.

За дверью послышались шаркающие шаги, медленные и тяжёлые. Сердце у меня застучало ещё сильнее. Щёлкнул замок, потом второй, дверь приоткрылась на несколько сантиметров, на сколько позволяла цепочка.

На меня настороженно смотрела маленькая седая старушка в старом халате и очках. Несколько секунд она молчала, потом нахмурилась. Наверное, увидела военного в форме и решила, что я ошибся квартирой, или ещё хуже.

За последние годы люди в форме ничего хорошего ей не приносили. То участковый приходил, то оперативники, то инспектор из детской комнаты милиции, то ещё какая-нибудь сволочь, разыскивающая её непутёвого внука.

— Вам кого? — осторожно спросила она.

У меня вдруг пересохло во рту.

— Бабушка…

Она вздрогнула и снова внимательно посмотрела на меня. На секунду её взгляд стал растерянным.

— Серёжа?..

Я от подступившего к горлу кома говорить не мог, просто кивнул, и вдруг увидел, как у неё задрожали губы.

— Серёжа… — Она произнесла это совсем тихо, будто боялась, что ей показалось.

Секунду она смотрела на меня, не верящими глазами, а потом на удивление быстрым движением скинул цепочку с двери, распахнула её, а потом шагнула вперёд и обняла меня. Крепко, настолько крепко, насколько вообще могли обнимать её старые руки.

— Господи… Живой…

Я осторожно обнял её в ответ. Она выглядела хрупкой, и я не хотел сделать ей больно, и только сейчас понял, насколько сильно боялся этого момента. Боялся опоздать, боялся увидеть чужих людей в этой квартире, боялся, что уже некому будет сказать всё то, что я собирался сказать последние два года.

Она плакала. Тихо, по-стариковски, без всхлипываний. Слёзы просто текли по её морщинистым щекам.

— Живой… Господи, живой…

— Прости меня, бабушка. — Наконец с трудом выдавил я из себя. Я не ожидал, что будет так тяжело.

Она подняла голову.

— За что?

— За всё. — Я опустил взгляд. — За то, какой сволочью был. За милицию, драки, за то, что грубил тебе, за то, что нервы мотал. И самое главное за то, что исчез и не писал.

Последние слова дались тяжелее всего, потому что написать я мог. Хотя бы одно письмо, хотя бы пару строк, но не написал. Сначала было не до того, а потом просто стало стыдно и страшно. Последний раз, когда мы виделись, перед моим бегством, она сказала, чтобы я больше не приходил. Я боялся, что она до сих пор не хочет меня видеть и слышать про меня.

— Я думал, ты меня ненавидишь.

Она смотрела на меня так, словно услышала какую-то глупость.

— Дурак ты Серёжа! — И неожиданно погладила меня по щеке, как в детстве. — Разве можно внука ненавидеть?

Я почувствовал, как в горле встал ком.

— Я столько всего натворил…

— Натворил. — Кивнула она головой.

— И тебя обижал.

— Обижал. — Вздохнула бабушка. — Только ты живой вернулся, а остальное переживём.

Мы ещё несколько секунд стояли на пороге обнявшись, потом бабушка вдруг спохватилась.

— Что же я тебя в дверях держу? Заходи скорее.

Я переступил порог квартиры. Той самой квартиры, из которой когда-то выходил злым, наглым пацаном, уверенным, что весь мир ему что-то должен, а вернулся спустя годы уставшим и много повидавшим мужиком, в теле девятнадцатилетнего старшины с четырьмя орденами, тюрьмой и чужой войной за плечами, и одним единственным желанием — чтобы самый близкий человек меня наконец простил. И похоже, она простила меня ещё до того, как я успел попросить прощения.

На кухне почти ничего не изменилось. Тот же старый холодильник в углу, тот же круглый стол, накрытый потёртой клеёнкой и буфет с посудой, которую я помнил ещё ребёнком. Бабушка суетилась возле плиты, то и дело украдкой поглядывая на меня, словно боялась, что я сейчас исчезну.

На столе быстро появились жаренная картошка, солёные огурцы, хлеб, чайник и какие-то конфеты, которые она вытащила из буфета. Было видно, что сладости она берегла, откладывала наверное на какой-то праздник, но сейчас она выставила их на стол почти с гордостью, не сожалея. У меня аж сердце сжалось от жалости, при виде этой картины. Я смотрел на еду, и понимал, что последний раз ел ещё в утром в Казани, но есть почему-то не хотелось.

Мы сидели друг напротив друга и какое-то время молчали, потом я начал рассказывать. Сначала осторожно, потом всё подробнее, пока не рассказал почти всё. Меня как будто прорвало. Я рассказал про ту историю с ювелиром, про то, как меня пытались заставить участвовать в ограблении, про свой страх, про то, что не хотел снова становиться преступником, про побег из города. Потом рассказал про армию, учебку, Афганистан. Я без утайки рассказывал ей про войну. Про погибших товарищей, про то, как впервые увидел смерть совсем рядом, про то, как сам чуть не умер. Многое я опускал, некоторые вещи старому человеку лучше не знать, но главное рассказал честно, без прикрас.