Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 50

Обратно я шел быстро. Вернул лопатку в мастерскую. Переоделся в больничный халат. К восьми часам был готов к обходу.

Ключи все еще в кармане.

Пару часов я работал, осматривал пациентов, менял повязки и думал.

Барон Нелидов. Сергиевская, тридцать один.

Опять я попал в какую-то историю. Может, сообщить Татаринову и на этом все? Но тому будет этого мало. И он начнет копать. Откуда узнал и прочее. Если всего не расскажу (а все рассказывать нельзя), могу с ним еще и поругаться. Ему то, что я не договариваю, может не понравится.

Потом Веденский позвал меня к Беликову. Тот уже снимал пальто с вешалки.

— Вадим Александрович, одевайтесь. Мы едем к Вельяминову. Не Павлов, конечно, но для наших целей подойдет. Даст бог, с ним будет проще.

Веденский был тоже уже одетый.

Николай Александрович Вельяминов. Это имя мне неоднократно встречалось в журналах. Профессор Военно-медицинской академии, лейб-хирург, инспектор Придворной медицинской части. Человек, к мнению которого прислушивались все, от земских врачей до членов Государственного совета. В общем, он мог протолкнуть наш дыхательный аппарат через Медицинский совет. Ну или хотя бы серьезно помочь.

Больничная пролетка ждала во дворе. Кучер уже сидел на козлах. Мы погрузились и поехали.

Путь до Военно-медицинской академии занял около получаса. Ехали молча. Я поначалу хотел продумать ход встречи, возможные вопросы, аргументы, а потом передумал. Если что, буду импровизировать.

Академия встретила нас привычной суетой: студенты в мундирах, санитары, каталки. По длинному коридору первого этажа мы дошли до клиники Виллие. Дежурный провел нас в кабинет профессора.

Кабинет был просторный, с высоким потолком и двумя окнами на Нижегородскую улицу. Книжные шкафы вдоль стен, портрет Пирогова (без портрета императора в комплекте), тяжелый письменный стол, заваленный бумагами. На подоконнике стояла человеческая кисть в формалиновой банке. Непонятно зачем, ну да я не хозяин кабинета. Возможно, мотивирует на творческие изыскания или что-то такое. Или по ночам вылезает из банки и бегает на паучий манер по кабинету.

Шутка.

Вельяминов был высокий, плотный, с коротко стриженными седеющими волосами и военной выправкой. Лицо энергичное, волевое. Мундир сидел на нем так, будто он в нем родился. Руки крупные, с толстыми пальцами, которые, однако, как я знал, могли проводить тончайшие операции.

— Александр Павлович, — сказал он, пожимая руку Беликову. — Рад, рад. Проходите. Времени у меня немного, предупреждаю сразу.

Беликов представил нас, привычно умолчав о моей настоящей должности.

— Показывайте, — сказал Вельяминов, усаживаясь за стол.

Я раскрыл саквояж.

Беликов взял слово. Коротко, без лишних подробностей, он изложил проблему: метод экспираторной реанимации одобрен комиссией Хирургического общества, но для массового применения нужен аппарат, который позволит проводить искусственную вентиляцию без прямого контакта врача с пациентом и без риска утомления. Мы такой аппарат создали.

— Продемонстрируйте, — сказал Вельяминов.

Я достал мешок и начал ритмично сжимать. Водяной столб в манометре послушно поднимался до отметки, соответствующей нормальному дыхательному объему. Стоило мне нажать чуть сильнее, клапан со свистом стравливал лишнее давление.

Вельяминов наблюдал молча. Потом протянул руку.

— Дайте попробовать.

Он взял мешок, сжал раз, другой. Послушал свист клапана. Посмотрел на манометр. Снова сжал, на этот раз сильно, проверяя предел. Клапан сработал безупречно.

— Изящно, — сказал он. — Просто и изящно. Кто делал?

— Конструкцию доработал инженер Шварц с завода «Треугольник», — ответил я. — Первоначальный прототип мы собрали в мастерской лечебницы.

— Вы?

— Я и наш слесарь.

Вельяминов положил мешок на стол и откинулся в кресле.

— Значит, вот что мы имеем. Метод одобрен. Трубка уже в производстве. Теперь вы хотите получить рекомендацию на аппарат для подачи в Медицинский совет.

— Именно так, Николай Александрович, — сказал Беликов.

— А еще к кому-нибудь обращались?

— К Павлову, — вздохнул Беликов. — Но он не стал писать. Говорит, статистика нужна, хотя интересно. Верит, что пользы будет больше, чем вреда, но все равно. Мы уважаем его позицию, но тем не менее. Тут скорее не статистика, а чистая механика.

— Павлов прав, строго говоря, — сказал Вельяминов. — Без серии опытов утверждение по науке невозможно.

Повисла тишина.

— Но, — продолжил Вельяминов, — говоря еще строже, и скальпель в руках дилетанта опасен. Что не мешает нам раздавать скальпели хирургам. Хотя многим из них я бы не дал и вилку с кухонным ножом. Пусть едят руками. И сами не порежутся, и других не порежут.

Он взял мешок со стола, снова сжал его, глядя на клапан.

— Сколько успешных применений трубки? Ее, как я знаю, комиссия Хирургического общества одобрила?

— Три случая полной остановки дыхания, — сказал Беликов. — Все выжили. Да, одобрила.

— А мешка?

— Мешок пока не применялся на пациентах. Только на тренажере и при демонстрациях.

— Вот. Это проблема. Нельзя дать рекомендацию тому, что ни разу не использовалось по назначению.

Черт. Я уже открыл рот, но Вельяминов поднял руку.

— Однако. Конструкция разумна. Клапан работает надежно. Принцип физиологически обоснован. Это не какая-нибудь кабинетная фантазия, это инструмент, который решает конкретную задачу. Задача существует. Люди гибнут от удушья. Ваш аппарат позволяет спасать жизни. Вот и весь аргумент.

Он встал из-за стола и прошелся по кабинету.

— Я напишу отзыв. Положительный. С оговоркой, что аппарат рекомендован к клиническим испытаниям и требует практической проверки, после чего может быть допущен к широкому применению.

Беликов чуть наклонил голову.

— Благодарю вас, Николай Александрович. Это очень важно для нас.

— Для медицины это важно, Александр Павлович, — поправил Вельяминов. — Я десятки лет оперирую и видел достаточно смертей от удушья, чтобы понимать: лучше рискнуть с новым инструментом, чем стоять рядом и смотреть, как человек синеет.

Он повернулся к нам с Веденским.

— Молодые люди, поздравляю вас с удачной научной разработкой.

Веденский явно хотел что-то сказать, но промолчал. Правильно сделал. Не стоит Вельяминову вдаваться в подробности от греха подальше.

Он пожал нам руки, мы забрали аппараты и вышли.

На лестнице Веденский выдохнул так, будто не дышал последние полчаса.

— Боже мой, — сказал он. — Я думал, он откажет. Когда он сказал про Павлова, я думал, все, конец.

— Борис Михайлович, — сказал Беликов, не оборачиваясь, — привыкайте к тому, что хорошие новости в нашем деле всегда звучат так, будто сейчас будут плохие.

Мы вышли на улицу. Егор Матвеевич подкатил пролетку. Беликов забрался первым, следом Веденский. Я сел последним, передав Веденскому ящик.

— Ну вот, — сказал Беликов, устраиваясь на сиденье. — Отзыва Вельяминова, по крайней мере, хватит для того, чтобы нас выслушали, а не выставили за дверь.

— Савельев будет зол, — заметил Веденский.

— Не будет. Он просто хочет, чтоб у него было никаких неприятностей и скандалов. Да и что нам до него. Вельяминов в Медицинском совете, а Савельев нет. Если пройдем через Совет, Савельев первый помчится нас поздравлять.

Пролетка катила по Литейному. Настроение было хорошее. Впервые за долгое время все шло как надо.

Но мне думалось о предложении Николая. Черт побери, что же делать.

Пролетка свернула на Тверскую. Впереди показались ворота лечебницы.

— Вадим Александрович, — сказал Беликов, — вы нездоровы? Вы молчите уже десять минут.

— Задумался, Александр Павлович. Простите.

— Думать — это хорошо. Думать — это правильно.

Мы выгрузились во дворе. Веденский забрал ящик и ушел с ним в ординаторскую. Беликов направился к себе. Я пошел в больничный сад.

Рыжик подбежал, ткнулся мордой в колено. Я машинально потрепал его по голове.