Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 49

— Добрый вечер, — сказал я.

Николай кивнул. Говорить он не мог, поэтому и не пытался.

Рядом стоял все тот же врач.

— Как сегодня? — спросил я его.

— Температура тридцать семь и два. Ночью был кашель. Отделяемого немного.

— Хорошо.

Я вымыл руки и вернулся к Николаю. Тот послушно запрокинул голову, открывая шею. К этой процедуре он привык. Я аккуратно снял повязку.

Стома выглядела чисто. Края разреза подсыхали, грануляционная ткань нарастала ровно, без признаков нагноения. Кожа вокруг канюли порозовела, но не была ни горячей, ни отечной. Воспаление, которое я застал в первый приезд, полностью ушло.

Пенициллин работал.

— Канюлю скоро уберем, — сказал я врачу. — Грануляция идет хорошо, просвет гортани восстанавливается.

Врач кивнул.

Я открыл саквояж, достал баночку с мазью. Свежая партия, сделанная два дня назад. Нанес тонкий слой вокруг стомы, наложил новую стерильную повязку, закрепил бинтом.

— Повязку менять, как обычно. И мазать так же. Скоро отменим мазь, но пока перестрахуемся.

— Я понял, — кивнул врач. — Вы говорили это и в прошлый раз.

Я проверил дыхание, попросив Николая глубоко вдохнуть и выдохнуть. Легкие были чистые, хрипов не было. Кашель, видимо, рефлекторный, от канюли. Обычное дело.

— Кашель пройдет, когда уберем трубку, — сказал я Николаю — Голос восстановится. Не сразу. Несколько недель будете хрипеть, потом все придет в норму.

Он опустил глаза.

— Мне нужно отойти, — сказал врач. — Я вернусь через две минуты.

Да, уходи, пожалуйста.

Врач вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Как только он ушел, Николай спешно вытащил из-под одеяла и протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги. Рука, как мне показалось, дрожала.

Я взял лист и развернул. Николай откинулся на подушку, будто ничего не произошло.

Почерк мелкий, торопливый, но разборчивый.

Я начал читать.

"Доктор, я обещал рассказать, и я расскажу. Во всем виноват барон Михаил Константинович Нелидов. Ему лет тридцать пять, он очень богат. Проживает в Петербурге, Сергиевская улица, дом 31. Он сумасшедший. Я не знаю другого слова.

Нелидов финансирует эсеров. Это его дело, его увлечение и его философия. Он считает, что кровь необходима, что революция питается смертью, как земля питается дождем. Его человек разговаривал со мной. Он убеждал меня, что нужно пролить кровь, свою и чужую, за идеи. Что жертва одного человека может разбудить миллионы. Я слушал и верил. Я был готов это сделать.

Но мне не понравилось, как со мной обращаются. Я понял, что я просто орудие в их руках. Что я погибну, а они найдут следующего. И мне не доверяли. Со мной общался только один человек. Он ничего не решал. Он только передавал слова. А кто стоит за ним, мне знать было нельзя.

И я решил действовать сам.

Меня это взбесило. Что мной пользуются, как болванкой. Что мне врут в лицо, говоря о братстве и равенстве, а сами прячутся за чужие спины.

Я нанял частного детектива. Отец давал мне достаточно денег для этого. Детектив следил за тем человеком, который ко мне приходил, и через это выяснил, к кому тот постоянно ходит. Так он нашел Нелидова. А затем навел о нем справки. Когда есть явные подозрения, все становится проще.

Тот, кто приходил ко мне, просто передавал его слова. Нелидов, это философ крови. Философ смерти. Так он себя видит. Я знаю это.

Детектив следил и за Нелидовым. У него в доме зимний сад. Он постоянно там. Он там работает, пишет. Живет, можно сказать.

Меня разрывало на куски. Я верил в эти идеи. Что нужно снести эту власть. Что нужно убивать тех, кто пьет кровь народа. Но мне было отвратительно быть пешкой в чьих-то руках.

И я решил сделать вот что. Через детектива я нашел людей, которые потом напали в подворотне на того человека, который ко мне приходил, и отняли у него деньги, часы и прочее, а заодно и ключи. За деньги в Петербурге возможно все. Жаль, не нашлось никаких записок, но были ключи от внешней двери дома Нелидова.

А потом тот человек пропал. Его звали, как и меня, Николаем. Скорее всего, это было его настоящее имя. Я думаю, его убил Нелидов. Или его слуги. Детектив сказал, что слуги у Нелидова странные. Как неживые. Как механические куклы. Он не смог это объяснить лучше, но он был озадачен.

Я прошу Вас вот о чем. Нелидова нужно остановить. Но оснований для задержания мало. Он богат, у него связи. Таких людей так просто не берут.

Но если проникнуть ночью в зимний сад, там наверняка найдутся его бумаги или что-то еще. Он там находится полночи. Этого будет достаточно.

Полиции рассказывать бесполезно. У них таких подозрительных людей тысячи. Никто не станет ломиться к барону из-за чьих-то подозрений.

Взрыв вернул мне разум. Я больше не хочу никаких бомб. Я не хочу, чтобы Нелидов отправил убивать и умирать кого-то следующего. Их ведь будет много. Он не остановится.

Ключ я спрятал еще до взрыва. Он в жестяной коробке, закопан в Таврическом саду, у дальнего пруда, от северных ворот пройти направо по тропинке до третьего вяза. Под корнями, с южной стороны, неглубоко.

Отцу сказать об этом я не могу. Я никогда не был с ним откровенным, поэтому не стоит и начинать. И он, если узнает, сделает все по своему, как посчитает нужным. Пострадают и те, на кого я не держу зла. Получается, вы моя единственная надежда."

Я дочитал, сложил бумагу и сунул во внутренний карман пиджака.

Николай изучающе смотрел на меня.

Ну и что мне с этим делать? Лезть ночью в чужой дом? Я что, вор-домушник? Один раз, правда, слазил… Опыт есть. Причем, как ни странно, положительный.

А если не полезу? Если Нелидов действительно отправит кого-то следующего? Если очередной мальчишка начинит бомбу гремучим студнем и выйдет на улицу?

Черт.

Шаги в коридоре.

Когда врач вошел, я стоял у окна и смотрел в темноту за стеклом.

— Все на сегодня? — спросил врач.

— Да. Все хорошо. Завтра приеду снова. Все как обычно. При повышении температуры выше тридцати восьми, при затрудненном дыхании или появлении гноя, присылайте за мной немедленно.

Врач кивнул.

Я подошел к Николаю. Тот повернулся, посмотрел на меня. В глазах был вопрос.

— Заживает хорошо, — сказал я. — Скоро снимем канюлю.

Николай еле заметно кивнул.

Мне снова завязали глаза. Экипаж тронулся.

Всю дорогу домой я сидел в темноте и думал о том, что делать теперь.

Утром, едва рассвело, я вышел из дому. Было без четверти шесть, Суворовский проспект был пуст, только дворники скребли метлами тротуары. Воздух был холодный, сырой. Осень давила на город всей тяжестью.

В больничной мастерской я взял короткую лопату, которую Тимофей использовал для угольной печи. Успел, пока его нет, благо мастерская не запиралась. Завернул ее в мешковину и сунул под мышку. Вид, конечно, был подозрительный: человек с чем-то непонятным в шесть утра. Но в Петербурге к странному привыкли.

Таврический сад — вот он. Ворота уже были открыты. Сторож в будке даже не поднял головы.

Парк был пуст. Мокрые аллеи, голые деревья, на скамейках лужи. Я пошел вправо от северных ворот, как было написано в записке. Тропинка вилась вдоль пруда, который в утренних сумерках был похож на лужу разлитого свинца. Считал вязы. Первый. Второй. Третий.

Остановился. Оглянулся. Никого. Только вороны орали где-то в кронах. Кладоискатель, черт побери.

Третий вяз. Толстый, старый, с узловатыми корнями, выпиравшими из земли. Южная сторона. Я присел на корточки. Земля была мягкой от осенней сырости. Копнул раз, другой. Лопатка входила легко. На глубине в ладонь звякнуло.

Жестяная коробочка. Из-под монпансье, судя по остаткам краски на крышке. Я отер землю, открыл.

Два ключа на колечке. Один крупный, бородчатый, от наружной двери. Второй поменьше.

Я закрыл коробку, сунул в карман пальто, забросал ямку землей и притоптал.

Ключи лежали в кармане. Как мне казалось, оттягивали ткань, как железная гиря.