Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 5

Кулагин кивнул.

— Я тоже. Думал, мы пошумим и все затихнет. Как обычно.

— Как обычно, — повторил Лебедев и усмехнулся. — Знаете, сколько хороших идей так и умерло в провинциальных лечебницах? Я десять лет отработал земским хирургом, прежде чем перебрался в Петербург. Насмотрелся. Какой-нибудь толковый лекарь придумает способ наложения шины, отправит описание в журнал, а ему ответят, что рукопись не соответствует требованиям. И все. Шина так и останется в одном уезде.

— Нам повезло, — сказал Беликов.

— Да, — согласился Лебедев и посмотрел на меня. — Не знаю, откуда вы, Вадим Александрович, берете свои идеи. Иногда мне кажется, что вы знаете что-то такое, чего остальные пока не знают. Но спрашивать не буду.

Я промолчал.

Беликов снял очки и протер их второй раз за вечер.

— Вы правы, нам повезло. Статья в «Петербургском листке» сыграла свою роль, тут нечего скрывать. Но главное другое. Главное, что метод работает. Три человека живы, которые были бы мертвы. Это факт, и даже фон Зандер не смог его опровергнуть. Он мог только приложить свое мнение и умыть руки.

— Руки он умыл, — согласился Лебедев. — Как Пилат.

Веденский засмеялся.

Около десяти Беликов попросил счет. Когда официант принес серебряный поднос с листком, Лебедев потянулся к бумажнику.

— Даже не думайте, — Беликов положил на поднос деньги.

Мы вышли на Невский. Было холодно, но сухо. Фонари горели вдоль проспекта, выхватывая из темноты витрины магазинов и силуэты прохожих.

— Завтра не опаздывать, господа, — сказал Беликов. — Работы не убавилось.

Веденский, Лебедев и Кулагин поймали извозчика. Беликов тоже уехал. Я остался один.

Можно было доехать. Двадцать копеек до Суворовского, и скоро я бы лежал в кровати.

Но хотелось пройтись. Подышать, прогуляться.

Я пошел пешком. Проспект в этот час еще жил. Публика выходила из ресторанов и театров. Дамы в мехах, мужчины в цилиндрах. Катились экипажи. Вывески магазинов светились электричеством. Городовой стоял на углу, скучая. В витрине ювелирного лежало множество часов с золотой цепочкой. В соседнем окне стояли манекены в шубах. Дальше книжная лавка, уже закрытая, но в окне видны стопки томов и плакат с надписью «Новинки сезона».

Прошел мимо Елисеевского. За стеклом горели люстры, у стойки толпились покупатели. Купить бы чего-нибудь. Сыра хорошего, колбасы. Или фруктов. Ананасы стоили рубль двадцать. Раньше я бы прошел мимо, не задерживаясь. Сейчас задержался.

Нет. Не сегодня. Не стоит тратить деньги, которых еще нет.

Я свернул на Садовую, уходя от ярких огней Невского.

Странное чувство. Иду, руки в карманах, и мне некуда торопиться. Не от кого прятаться, не от чего бежать. Завтра забрать документ с печатями. Потом руководство. Потом патент заработает. Потом, может быть, армия.

Неужели действительно жизнь начинает налаживаться.

Ну не сглазь, Вадим Александрович. Не сглазь.

С Садовой я вышел на Моховую, а оттуда свернул на Кирочную. Здесь людей стало меньше. Несколько извозчиков дремали на козлах, лошади переступали с ноги на ногу. Тут уже тихо, только из окна второго этажа какого-то дома доносилась фортепианная музыка. Кто-то играл Шопена. Плохо играл, с ошибками, но упрямо.

Через Таврическую вышел к Суворовскому. Здесь было темнее, фонари стояли реже. Доходные дома по обеим сторонам, подворотни, арки. Знакомые места. Пять минут до дома.

На Суворовском за спиной послышались шаги. Быстрые, неровные. Кто-то шел следом, стараясь держаться у стены. Плохо старался. Подошвы шлепали по мокрому тротуару довольно громко.

Один. Походка нетвердая. Либо пьяный, либо хромой. Шаги ускорились. Расстояние сокращалось.

Старая история. Суворовский после десяти вечера, темные арки, редкие фонари. Место, где грабят мещан и мелких чиновников, возвращающихся домой навеселе. Обычная добыча — кошелек, часы, шапка. Ничего личного, просто бизнес.

Ну ладно.

Я остановился и развернулся. Шагнул навстречу.

Человек отшатнулся. Невысокий, тощий, в драном армяке, кепка надвинута на глаза. Не ожидал такого.

Я сделал еще шаг. Человек попятился. Глаза метались, ища путь к отступлению. Что-то явно пошло не так.

— Послушай, братец, — сказал я негромко. — Иди домой. А то я тебе все зубы выбью. Понял?

Тот заморгал. Физиономия у него была жалкая, испитая. Небритые щеки, провалившиеся скулы. Лет тридцать, хотя они могли оказаться и двадцатью. Такие быстро стареют от водки и ночевок в подворотнях.

— Я чего… Я ничего… — пробормотал он, отступая. — Обознался.

— Вот и славно. Ступай.

Он развернулся и побежал. Быстро, шлепая по лужам, нелепо вскидывая локти. Через десять секунд его проглотила темнота подворотни.

Постоял, послушал. Тихо. Ни шагов, ни шорохов. Пошел дальше.

Грабитель на Суворовском. Прекрасное завершение дня, в который Хирургическое общество Пирогова признало мой метод. Контраст, достойный петербургской жизни. Утром профессора в вицмундирах, вечером оборванец с ножом в кармане.

Дома было тихо. Поднялся к себе, запер дверь, повесил сюртук на гвоздь. Разделся. Лег.

Признать физиологически обоснованным. Метод Веденского-Дмитриева. Рекомендовать к применению в госпитальной и земской практике.

Завтра забрать документ. Потом руководство. Потом все остальное. Почти что счастье.

Уже засыпая, я подумал о том, что теперь можно вводить в дело и другие свои новшества. Сразу ошарашивать коллег всеми своими предложениями (пенициллином и прочим) было рискованно (к тому же, борьба за метод реанимации заняла уйму времени и сил), но теперь ко мне привыкли, начали доверять, я заработал авторитет, и уже можно начинать действовать.

А теперь немного о вкусном.

Ресторан «Палкинъ» (располагавшийся на углу Невского и Владимирского проспектов, дом 47/1) — это абсолютная гастрономическая легенда дореволюционного Петербурга.

В то время как большинство элитных заведений столицы (например, «Кюба» или «Донон») преклонялись перед всем французским, «Палкинъ» принципиально позиционировал себя как «царь русской кухни». В 1904 году это заведение находилось на пике своего могущества и респектабельности.

В 1874 году Константин Палкин (правнук основателя династии) открыл ресторан в новом, специально перестроенном роскошном здании. Там располагалось 25 залов, бильярдные кабинеты и огромный зимний сад с экзотическими растениями.

Главной визуальной фишкой ресторана был большой мраморный бассейн в центре зала, в котором плавала живая стерлядь и форель. Гость мог подойти, указать тростью на понравившуюся рыбину, и ее тут же вылавливали серебряным сачком, чтобы отправить на кухню.

Несмотря на лепнину и хрусталь, «Палкинъ» держался за русские корни: официанты здесь назывались «половыми» и вместо европейских фраков носили белые штаны и русские рубахи навыпуск (иногда кумачовые), подпоясанные шелковым шнурком. К началу 20 века униформа стала строже, но национальный колорит сохранился.

Меню «Палкина» представляло собой высокую аристократическую интерпретацию старорусских рецептов.

Рыбный стол (гордость заведения)

Стерлядь в шампанском: Выловленную при гостях стерлядь запекали «кольцом» или припускали в белом вине и шампанском. Подавали с белыми грибами, каперсами, корнишонами и густым соусом из раковых шеек.

Уха ершовая с расстегаями: Легендарная двойная или тройная уха. Сначала варили бульон из мелкой рыбы (ершей) для навара, а затем в этот бульон закладывали куски благородной красной или белой рыбы. К ухе обязательно подавали горячие расстегаи (открытые пирожки) с налимьей печенью или рыбным фаршем.

В сезон здесь подавали лучшую в городе (и, разумеется, в мире) жареную корюшку и дальневосточную навагу.

Супы и мясные блюда.

Борщок с дьяблями: Самое знаменитое фирменное блюдо начала 20 века. Это был не обычный борщ, а прозрачный рубиновый свекольный бульон (консоме), в который щедро добавляли мадеру. Подавался суп с «дьяблями» — крошечными, обжигающе острыми сырными гренками с перцем.