Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 45

— Простите. Это я так, на всякий случай.

Он кивнул, уже не слушая, и снова уткнулся в чертежи. Я понял, что аудиенция окончена, и тихо вышел.

Заводской двор пересек быстрым шагом. Выйдя за ворота, решил немного пройтись пешком по набережной до моста и поймать извозчика.

У ворот я оглянулся. Просто по привычке. Так делаешь машинально, когда выходишь из незнакомого здания. Ничего необычного. Рабочие шли со смены, пересмеивались, закуривали. Двое грузчиков тащили длинный ящик к складу. На Обводном канале стояли извозчики и ломовые подводы. Баба торговала горячими пирогами с лотка. Обычный осенний день, серый и мокрый.

Я поймал извозчика, сел, назвал адрес. Коляска тронулась, и лошадь ступила на мост через канал. И тут я заметил, что следом за нами двинулась другая коляска. Темная, закрытая, с поднятым кожаным верхом. Кучер стегнул лошадь ровно в тот момент, когда мой извозчик выехал на мост.

Нет. Чепуха. Город большой, а направлений не так много. Обводный канал, мост, и все сворачивают на одну и ту же набережную. Кучер, может, просто ждал седока, который вышел из лавки. Или проснулся и поехал по своим делам.

Я все-таки оглянулся. Коляска ехала за нами на расстоянии пятидесяти саженей. Верх был поднят, пассажира не видно. Ну и что? Половина петербургских колясок ездят с поднятым верхом в ноябре.

Мой извозчик повернул на Загородный проспект. Я подождал. Темная коляска проехала прямо, не сворачивая. Я проводил ее взглядом, пока она не скрылась за углом.

Показалось. Определенно показалось. Начинаю видеть слежку за каждым углом. Нервная жизнь, нервный город. Ну и ладно.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Завтра забрать образец у Шварца. Подготовить документы для Медицинского совета. Потом ждать, пока бюрократическая машина провернет свои шестеренки. Месяцы ожидания или быстрее? Впрочем, ждать я научился.

После работы за мной приехала коляска. Ждала там же, где обычно. И эта неразлучная парочка — высокий и коренастый. Я на них уже спокойно реагировал, привык. Процедура стала привычной: темная повязка на глаза, посадка в экипаж, долгая тряская дорога по мостовой. Повороты, которые я из вредности пытался считать, а потом мне это надоедало или я сбивался. То ли четвертый направо, то ли пятый. Какая разница, в конце концов. Сдавать парня полиции я не собираюсь. Жизнь, скорее всего, преподнесла ему урок. Никакая тюрьма не требуется. Дальше, я думаю, отец отправит его за границу, «в ссылку», на какой-нибудь морской курорт, «до полного излечения от вольнодумства». Наверное, это самый лучший вариант.

Повязку сняли в знакомом коридоре с ковровой дорожкой. Тусклый свет, запертые двери. Высокий провел меня в ту же комнату.

Парень сидел в кровати, обложенный подушками. В прошлый раз он лежал. Прогресс. Доктор рядом с ним.

Как же его зовут? И кто у него отец? Надеюсь, хоть не князь какой-нибудь из ближайшего окружения двора.

Отек вокруг стомы спал полностью. Края разреза были чистые, розовые, без признаков нагноения. Мазь работала. Этого я ждал, но все равно испытал что-то вроде облегчения.

— Дышите глубоко, — сказал я.

Он вдохнул. Выдохнул. Воздух шел через трубку со свистом, но грудная клетка двигалась симметрично, без западения.

— Больно при вдохе?

Покачал головой. Говорить через канюлю он не мог. Указал на горло, нахмурился. Написал на листе бумаги — «чешется».

— Сильно?

Кивок.

— Это нормально. Ткань заживает. Терпеть можете?

Написал — «да».

Доктор, кстати, сейчас спокойно наблюдал за моим общением с парнем. Даже вышел на чуть-чуть. Это хорошо, потому что раньше он стоял, как мне показалось, еще и как наблюдатель, чтобы парень не сболтнул (точнее, не написал) ничего лишнего. Не то чтобы это мешало, но было неприятно.

Я осмотрел стому. Грануляция шла нормально. Ткань по краям была красной, зернистой, живой. Через неделю, может через десять дней, можно будет попробовать извлечь канюлю и проверить, восстановилась ли проходимость гортани. Ожог был глубоким, третьей степени, и я не мог гарантировать, что просвет полностью откроется. Рубцовый стеноз оставался реальной угрозой. Но пока все шло правильно.

— Продолжайте так же, — сказал я. — Если что-то пойдет не так — немедленно приезжайте за мной.

Врач кивнул, потом сказал, «извините, я вас оставлю на минуту» и снова вышел.

Когда дверь за ним закрылась, выражение лица парня вдруг переменилось. Стало совсем другим — серьезным, сосредоточенным. Он схватил бумагу, карандаш, быстро что-то написал и протянул мне.

«Я Николай», было написано на бумаге.

— Очень приятно, — ответил я, озадаченный таким поворотом. — Вадим Александрович.

Парень снова схватился за карандаш.

«Завтра я расскажу вам, что случилось на самом деле. Пообещайте ничего не говорить моему отцу, доктору или кому-то еще»

Вот это поворот.

— Да, конечно, — негромко сказал я. — Никому. Обещаю.

Я убрал записки Николая в карман.

Ручка двери повернулась, и в комнату возвратился врач.

— Мне пора ехать, — произнес я. — Все хорошо.

— Да, конечно, — благодарно склонил голову доктор.

Обратная дорога, как всегда. Повязка, коляска, стук копыт, повороты. Направо, налево, долго прямо. Потом остановка. Повязку сняли, и я оказался на знакомом углу, рядом с Суворовским.

Высокий протянул конверт.

— Возьмите, пожалуйста.

Я взял. Сунул во внутренний карман, не открывая. Дома посчитаю. Сто рублей, как и в прошлый раз, или другая сумма. Деньги грязные, как ни поверни. Впрочем, деваться некуда.

И еще очень интересно, что мне хочет рассказать Николай. Не кому-то из своих, а мне. Человеку, с которым он знаком всего несколько дней. Да и вообще, можно ли называть это знакомством.

А теперь я хочу пойти туда, куда давно планировал, но все как-то не складывалось. В атлетический зал.

Я переоделся, захватил свой «спортивный костюм», который покупал для поединка с Жаком, и отправился на Стремянную.

Тут недалеко. Пятнадцать-двадцать минут пешком.

Народу было много, как и в прошлый раз. Моего «приятеля» Жака не видать — я даже погрустнел от этого. Интересный он человек, что называется, «колоритный». А уж как я с ним познакомился, просто удивительно!

Несколько человек тягали гири, трое работали на мешках. Били размашисто, «от души». На ковре, сопя и тяжело дыша, боролись двое грузных мужчин.

Эрнест Лустало стоял у ринга, наблюдая за спаррингом двух молодых боксеров. Сколько ему лет? Наверное, за пятьдесят, но выглядит гораздо моложе. Движения мягкие, кошачьи. Да, точно. И похож на кота. Говорят, что каждый человек похож на какое-то животное, так вот он — на кота. Без других вариантов.

Я подошел и поздоровался.

— А, мсье Дмитриев! — Лустало улыбнулся и кивнул в сторону ринга. — Безумно рад вас видеть!

Размявшись, я начал с гирь. Два пуда, маховые подъемы, по двадцать на каждую руку. Гиря шла ровно, мышцы помнили движение. Потом толчок. Подрыв, подсед, выброс. Чугун взлетал привычно, но к пятнадцатому повтору правое плечо напомнило о себе. То самое, которое мне отбил Жак. Ты глянь, еще до конца не прошло. Хотя это мелочи.

Потом я потаскал штангу — того самого «бульдога» — гриф с шарами на конце. Вес небольшой, но на пятом подходе руки уже заметно устали. Потом тяга к подбородку с легкой штангой, три подхода. Плечи горели.

А теперь мешок.

Мешок. Вот ради чего я, в сущности, и приходил. Прямой левой, прямой правой. Двойка. Тройка с уклоном. Я бил размеренно, без суеты, постепенно наращивая темп. Опилки внутри мешка шуршали и пересыпались при каждом ударе. Стойка, шаг вперед, удар. Разрыв дистанции, шаг назад. Снова шаг, снова удар. Мешок мотался на цепи.

Лустало подошел и встал рядом, скрестив руки на груди.

— У вас левая сильнее, чем правая, — сказал он по-французски. — Необычно, потому что вы правша.

— Почему-то левой всегда получилось бить лучше. Я не виноват!